Многие из современных историков утверждают, что Антоний предпочел Восток Италии из легкомысленных желаний получить там массу удовольствий; мне кажется, что скорее в его планы входила реорганизация той части римских владений, которая ему, как и всем его современникам, не исключая Цезаря, казалась наилучшей. Действительно, европейские провинции были бедными, малонаселенными и полуварварскими по сравнению с Востоком, столь обширным, полным богатств и высокоцивилизованным, с его большими промышленными городами, хорошими дорогами, важными научными центрами и прекрасно культивированными землями. Сама Италия испытала глубокий экономический и политический кризис, такой долгий, что большинство людей отчаялись когда-нибудь увидеть восстановленный порядок и мир. Если Цезарь обратил свое внимание в сторону Рейна для расширения римского владычества, то это было случайностью, вызванной тем, что в конце его консульства не представилось другого удобного случая к завоеванию, но он всегда рассматривал Восток как реальную добычу Италии и умер в момент, когда готовился к новой экспедиции против Парфии. Прогресс меркантилизма, впрочем, естественно располагал к преувеличению важности богатства в человеческой жизни, и следовало рассматривать наиболее богатые страны как наиболее совершенные, а потому и самые желанные. Не потерпели ли триумвиры неудачи в войне вследствие недостатка денег? Разве Цезарь не говорил, что для власти над миром нужны солдаты и золото? Антоний, будучи его верным учеником, теперь, имея армию, хотел прежде всего овладеть самыми богатыми странами. Кажется, что в этом, как и во многом другом, теперь, после Филипп, Октавиан должен был соглашаться со всеми условиями договора, которые угодно было диктовать Антонию.[676]
Таким образом, к концу 42 года Антоний с восемью легионами отправился в Грецию, в то время как Октавиан с тремя легионами возвращался в Италию, сопровождаемый толпой ветеранов, возвращавшихся к своим очагам. Но они нашли Италию в самом бедственном положении. С экономической точки зрения Италия казалась разоренной. Не было более в обращении денег, и этот факт повлек за собой всеобщую несостоятельность. Вводя высокие налоги в эпоху, когда золота было так мало, триумвиры способствовали разорению многих собственников, хотя им была предоставлена возможность удержать у себя треть суммы, полученной от продажи их имуществ. Имения были проданы по таким низким ценам, что почти все стали нищими.[677] Таким образом, большая часть мелких собственников, возникших благодаря своему труду рядом с крупными общественными и частными доменами в середине предшествующего столетия, была снова разорена. Но еще хуже обстояло дело с нравственным состоянием общества. Знать исчезла, народная партия более не существовала, сенат превратился в темное сборище авантюристов, магистратуры не имели никакого влияния, законы потеряли свою силу. Ничего более не существовало: ни классов, ни партий, ни традиций, ни учреждений, способных руководить обществом; царили хаос, полная революционная анархия с неизбежными последствиями: тиранией отдельных лиц, случайно возникших и имеющих поддержку самыми странными средствами. Италия увидала самую чудовищную из этих тираний: тиранию Фульвии.
В условиях беспорядка, который невозможно описать, захватила власть женщина; она назначала магистратов, руководила сенатом, издавала законы в государстве, конституция которого была рассчитана на мужской характер. Правление Фульвии самим фактом своего существования полностью ниспровергало римские традиции. Но это еще не все. Классы и учреждения, поддерживавшие весь порядок сверху, были разрушены; революционный поток захватил все: частное право и семью, воспитание и литературу. Смысл классового достоинства упал до такой степени, что в этом году можно было увидеть граждан всаднического сословия, сражающихся в цирке с дикими зверями.[678]
Среди этого ужасного беспорядка в следующем году был утвержден один из самых важных законов с целью экономической поддержки латинской семьи — lex Falcidia.[679] Этот закон, которому суждено было быть основой наследственного права в течение столетий, окончательно ограничивал полную свободу, которой, по древнему праву, пользовались завещатели. Он обязывал их оставлять четвертую часть отцовского имущества своим наследникам, предоставляя возможность распоряжаться только остальными тремя четвертями.
