Георгий ушёл. С минуту я сидел в полной тишине. Пытался собраться с мыслями. Вдруг услышал шаги. В проеме полуоткрытой двери мелькнула тень. Комната, где мы сидели, была последней по коридору. Дальше хода не было. Можно было только стоять за дверью.
Подслушивали?! Не может быть!
Я кинулся в коридор. Но никого не увидел.
На следующий день ко мне подошёл настоятель.
– Брат, тебе благословлено уехать, – сказал он, смотря мимо меня.
Я промолчал.
Собрал вещи и уехал.
(Вместо эпилога)
– Каюсь в отречение от последнего российского императора!
– Господи-и-и поми-и-и-луй!
– Каюсь в безбожие и атеизме, – продолжает глухой, с надрывом, баритон отца Мелхиседека.
И опять хор тянет:
– Господи-и-и поми-и-луй!
На заднем плане заунывно играет синтезатор.
Звонит телефон. Как раз в тот момент, когда отец Мелхиседек совсем глухим голосом, как бы стесняясь, произносит:
– Каюсь в услаждение блудными помыслами, каюсь в женопоклонничестве, в поклонение нечестивому престолу блудницы вавилонской.
– Господи-и поми-и-луй!..
Приглушив звук магнитофона, снимаю трубку:
– Аллё.
На том конце провода, сквозь хрипы и равномерный космический свист звучит голос отца Ивана. Как с другой планеты. Ушам своим не верю!
– Аллё! Аллё! Братишка, ты меня слышишь?
– Да слышу, слышу! Иван, ты что ли?
– Я! Слушай, приезжай ко мне на приход. Если не занят… Или ты в Москву опять? Да, кстати, людей Розы Мира нашел?
– Нет, не нашел, – вздыхаю я. – И в Москву не еду.
– Так давай ко мне на приход! Не пожалеешь, честное слово, – не унимается Иван.
Вот заладил – приход, приход, какой ещё приход? Не наркомановский же, церковный что ли…
– Погоди. Ничего не понимаю. Какой приход? Куда приезжать?
– Ах, да, ты же не в курсе, прости, – произносит Иван и в этот момент в трубке исчезает космический свист и почти пропадают хрипы.
– Вадик, я полноценным попом стал, – бьёт прямо в лоб Иван. – Я теперь русский поп отец Иван, батюшка. Полноценный батюшка Русской Православной Церкви Московского Патриархата.
– Ничего себе, вот это новость! – выдыхаю я. А сам с удивлением обнаруживаю, что почему-то совсем не удивлён.
– Как ты в Московский Патриархат перешел! Когда?! – спрашиваю больше для приличия.
– Братишка, долгая история, не по телефону.
– Но ты так бухал! – не унимаюсь я, – ну, когда мы последний раз виделись. Вместе, правда, бухали. Но ты был тогда, как не в себе. Помнишь хоть? Помнишь, как ты Цеппелину по физиономии заехал за то, что он сказал – Бога нет. А как ты собаку генерала Макашова изображал, помнишь? Мы же тогда так бухали. Тебе голову топором пробили, помнишь? Ты же на приходе своём подрался, помнишь? Приход твой к греко-католикам собирался присоединяться. А ты упёрся, мол, не хочу быть инопланетянином на своей родной земле. Отродясь на Юге Украины греко-католиков не было. Только зачем ты во время драки «Аллах акбар» вместо «Господи помилуй» кричал? «Бандеровцы» на тебя, за этот «Аллах акбар» епископу твоему «филаретовскому» настучали. Помнишь? Он тебя запретил.
– Да, всё так, – смеётся отец Иван на том конце провода. Между тем, исчезают и хрипы. Связь становится отличной.
– Погоди, – продолжаю я, – это ещё не всё. Понимаешь, я тогда не воспринял, всерьёз твоё предложение. Во-первых, не верилось до конца, что ты перейдёшь в Московский Патриархат. Да ещё так быстро. Во-вторых, я ещё не терял надежду, последнею надежду найти в столице «Розу Мира». И в-третьих: на каком фоне всё это звучало. Ну, идея твоего перехода в каноническую церковь. Идея втянуть меня сразу во внутреннею жизнь Церкви. А? На каком, блин, фоне. Я то, потрезвее был. А ты себя-то хоть помнишь? Пьяное чудо ползает по полу, не может встать. Агентом Жириновского меня назвал, засланным, якобы, «неньку Украину» разваливать. А после «русского берега», что ты молол? Я, мол, член жидовской мафии. Скоро вас, русских, здесь не останется. Мы вас всех с Украины повыведем. Короче, простите меня батюшка, но я всерьёз твоё предложение помочь тебе по службе не воспринял. А после генерала Макашова и жидовской мафии я даже на тебя обиделся. Думал, друга потерял. Думал, ты теперь не раньше, чем через год после такого падения оправишься.
– Прости, брат! – Кричит в трубку отец Иван. – Прости! Каюсь! Честное слово! Помню всё, как в тумане. Со мной просто чудовищное беснование было. Тут и мои наследственные, родовые бесы. И легион с «бандеровского» села. Ну, теперь всё нормально. Полная реабилитация. Я тогда, как только очнулся, пошёл сдаваться к каноническому епископу. Ну и пришлось опять всё сначала проходить. Сначала послушание на стройке, потом в алтаре прислуживал. Потом заново рукополагали. А сейчас, тоже в качестве послушания, заткнули в отдалённейшую дыру под названием Ягорлыцкий Кут. Как бы в командировку. Я буду без семьи. Сам. Тут надо в одном селе приход открыть. Опередить «филаретовцев». Церковь прямо в клубе будет. А жить будем в общежитии. Как комсомольцы на Амуре. Короче…ты едешь? Да, или нет?
…Еду ли я, не еду ли я…
– Погоди, дай минуту подумать.
