Я уставился в темноту. Слабая полоска света быстро таяла. Похоже, нам тут всю ночь мерзнуть. Мочевой пузырь вот-вот лопнет, но дать ему волю я не решался. Каждый раз, стоит мне только решить, что я наконец примирился со своим телом и со всем, чего можно от него ждать, как из преисподней снова натягивают узду. Ни с чем я не примирился. Лишь мельком бросил взгляд в бездну и теперь мечтал похоронить все, что мне открылось, – пусть бы все шло по-прежнему, будто ничто не менялось.
– Истина, – ответил я, – это то, что помогает выкарабкаться.
– Нет, это журналистский штамп. Истина – то, от чего не убежишь.
Меня разбудил свет факела. Ферментным ножом кто-то кромсал связывающую меня с Кувале полимерную сеть. Холод собачий – наверное, раннее утро. Ослепленный светом, я заморгал, дрожа. Сколько их, разглядеть не удавалось, не говоря уж об оружии, но, пока меня освобождали от пут, я сидел неподвижно – кто их знает, как бы пулю в лоб не заработать.
Меня подцепили к грубому канату и потянули лебедкой в воздух – а трое между тем выбирались из трюма по веревочной лестнице. Кувале оставили в трюме. Я оглядел залитую лунным светом палубу и – насколько хватало глаз – открытый океан. Неужели увозят из Безгосударства? Я похолодел. Если и остался малейший шанс дождаться помощи, то только на острове.
Люк захлопнули, меня опустили, развязали ноги и тычками погнали к каюте на другом конце корабля. Вняв моим мольбам, разрешили остановиться и помочиться за борт. Несколько секунд спустя я был настолько исполнен благодарности, что, попроси кто-нибудь, голыми руками сам бы разделался с Вайолет Мосалой.
В каюте шагу ступить было нельзя от экранов и электроники. Никогда прежде не доводилось мне бывать на рыболовном судне, но такая оснащенность казалась явно чрезмерной – ведь одного-единственного компьютеришки, пожалуй, вполне достаточно для управления средних размеров флотилией.
Меня привязали к стулу посреди каюты. Людей было четверо. Двоих Очевидец опознал: номера три и пять из галереи Кувале. На остальных, двух женщин примерно моего возраста, никаких данных не было. Я заснял лица и внес в файл: номера девятнадцать и двадцать.
– Что это был за шум, некоторое время назад? – спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь, – Я думал, на мель сели.
– Нас пытались таранить, – ответил Третий, – Ты самое интересное пропустил.
Белый у-мужчина с вытатуированными на обоих предплечьях китайскими иероглифами.
– Таранить? Кто?
На этот вопрос он не ответил. Это я перебрал. Он и так уже сказал слишком много.
Пока остальные волокли меня, Двадцатая ждала в каюте. Теперь она взяла инициативу на себя.
– Не знаю, какими байками напичкал вас Кувале. Вот оголтелый фанатик – собирает наши портреты.
Высокая, стройная, чернокожая, говорит с французским акцентом.
– Нет, он сказал, что вы умеренные. Разве вы не слышали?
Она бесхитростно и ошеломленно покачала головой: подслушивать – ниже ее достоинства, ведь это же очевидно! Ее спокойный и уверенный вид выводил меня из себя. Представляю себе, как, ни на секунду не теряя рассудительности, она по любому поводу отдает остальным приказания.
– «Умеренные»… и все же, разумеется, «еретики».
– А как еще, по-вашему, должны называть вас прочие антропокосмологи? – парировал я устало.
– Забудьте о прочих антропокосмологах. Вы должны иметь собственную точку зрения – коль скоро все факты вам известны.
– По-моему, заразив меня своей доморощенной холерой, вы отмели возможность любой мало-мальски доброжелательной точки зрения.
– Это не мы.
– Не вы? А кто же?
– Те же, кто заразил Ясуко Нисиде естественным вирулентным штаммом пневмококка.
По спине у меня пробежал холодок. Даже не знаю, поверил ли я ей, но это совпадало с тем, как описывал(а) экстремистов Кувале.
– Вы снимаете? – спросила Девятнадцатая.
– Нет.
Чистая правда. Хоть лица их я и зафиксировал, но запись прекратил несколько часов назад, еще в трюме.
– Тогда включите запись. Пожалуйста.
Девятнадцатая выглядела и говорила как скандинавка.
Похоже, каждая фракция антропокосмологов по природе своей интернациональна. Циники, утверждающие, будто люди, завязывающие интернациональную дружбу через сеть, ни за что не стали бы общаться в реале, глубоко ошибаются. Все, что для этого нужно, – веская причина.
– Зачем?
– Вы же приехали, чтобы сделать фильм о Вайолет Мосале? Разве вам не хочется рассказать зрителям все? До конца?
– Когда Мосала умрет, – пояснила Двадцатая, – естественно, поднимется гам, и нам придется скрываться. Мы не жаждем попасть в мученики, но не боимся быть узнанными, когда миссия наша будет окончена. Мы не стыдимся того, что делаем. Нам нечего стыдиться. И мы хотим, чтобы кто-то объективный, непредвзятый, достойный доверия поведал миру нашу версию происходящего.
Я не сводил с нее глаз. Казалось, она говорит совершенно искренне – и даже извиняющимся тоном, будто ей неловко просить об одолжении.
Я взглянул на остальных. Третий смотрел на меня с деланым безразличием. Пятый возился с электроникой. Девятнадцатая, непоколебимо солидарная с соратницей, ответила мне твердым взглядом.
