— Тем самым, что в Пятигорске бедокурили. Ребята молодые, соберутся вместе и ну дурака валять, право. Иногда придет в голову изобразить богов Олимпа, тогда появляются перед публикой в чем мать родила, хорошо еще если веточкой лавровой прикроются, а нет, так прямо своими сучками и размахивают. Никакой управы на них не находилось, ибо у большинства имелись влиятельные дядюшки в Петербурге и связываться с ними пятигорскому коменданту не хотелось. Однажды он все же вышел из терпения и потребовал буйных жеребчиков для объяснения. Те явились в парадной форме, уселись на стене его дома, а когда комендант вышел на крыльцо, начали на него лаять, совсем по-собачьи. Ну что тут делать? Донести начальству? Не солидно. Выгнать из города? Взволнуются в Петербурге. Плюнул комендант и ушел в комнаты… Лермонтов, понятно, не святой, тоже любил пошутить, но большей частью с чеченцами. Они его шуток очень боялись…
Капитан снова приложился к кувшину.
Петя потихоньку выскользнул во двор. Стояла темная майская ночь, напоенная запахами цветущего разнотравья. С неба свешивались большие яркие звезды. Он вздохнул полной грудью, словно желая вобрать в себя окружающую благодать. Надолго ли занесла его судьба в эти края и как сложится дальнейшая жизнь? Сейчас по сравнению с обступившим его бескрайним мирозданием эти вопросы показались ничтожными, и он отправился спать.
Правда, удалось это сделать не сразу, ибо казарма гуляла тоже. Солдаты, сидя вокруг винного бочонка, вели свои разговоры. Держали они себя степенно, не кричали и не махали руками, давали высказаться друг другу. Так было заведено издавна, и тот, кто нарушал установленные правила, изгонялся из общего круга. Сейчас говорил Кузьма, небольшого роста, рыженький солдатик, с кем у Пети сразу же сложились дружеские отношения. Он рассказывал о недавнем нападении черкесов на казацкий хутор. Некоторые слушатели сами участвовали в этих событиях, однако терпеливо слушали рассказ своего товарища, не перебивая и не дополняя, — так было положено. Кузьма держался с достоинством, промочит горло глоточком вина и продолжает:
— Бросились мы в хутор, хоть у самих сил было мало, зачали с ружей и пистолей бить, гикаем, крик подняли: «Сюда, сюда, братцы!» А ночь — хоть глаза выколи: ничего не видно. Услышали это черкесы, сначала ничего, а как задело пулями одного да другого, подумали, что взаправду отряды подошли. Они все побросали и побежали прочь, дай бог только ноги унести. Наши за ними вдогон, кричат, а черкесы все шибче уходят, напужались дюже. Казаки к ним в самую середку ворвались, скачут рядом, а бить кого, не знают: ничего не видно, своего бы не зацепить. Стали это они прислушиваться, как зачнет кто по-своему: «джюр-джюр», — пыр того кинжалом в бок, а они наших никого.
Потом и другие казаки смекнули делом: обскакали их зáраз сбоку, гикнули и заворотили всю ораву на такое место, где крутой спуск к реке был. Тут еще их немало положили, пока те не убрались восвояси. Нам с казаками тогда немало чего досталось: оружия, одежи, седел этих — пересказать трудно. А я так шашку ухватил, знатную, должно быть, гурда настоящая!
Кто-то недоверчиво хмыкнул — кому в дело, то шашка-гурда на вес золота ценится, а тебе-то она зачем? Кузьма не смутился:
— Мне не век с вами ножками топать, подамся в казаки на хлеба вольные, тогда и шашечка сгодится…
Петя заснул, не дождавшись окончания солдатского сидения. Казарма угомонилась за полночь, а еще до света прискакал казак из соседней станицы с известием о нападении чеченцев, и роту пришлось поднимать по тревоге.
Они выступили на рассвете. Безлесная равнина, по которой предстояло идти, выглядела безжизненной и бескрайней. Но вот прямо по ходу появилось солнце, земля начала парить и оживать. Замелькали бабочки, затрещали кузнечики, в небе повисли жаворонки, оглашая окрестности своим пением, а над ними, степенно расправив крылья, поплыл коршун, как бы производя утренний осмотр. Степь, принарядившись в зеленый наряд, раскинулась во всей красе, в траве замелькали желтые и красные лазорики, как здесь назывались тюльпаны, пронзительно запахло вымытое росою разнотравье. Но тем, кто спешил на помощь к попавшей в беду станице, было не до красоты. Они вглядывались в даль и скоро заметили темное облако — то горели подожженные грабителями строения.
Станица имела типичный для такого рода кавказских поселений вид. Ее окружал земляной вал, по вершине которого шел плетень, служащий для прикрытия защитников. В центре возвышалась церковь, опоясанная глухой каменной оградой — то был второй оборонительный рубеж. При нападении горцев сюда перемещались те, кто не участвовал в боевых действиях. Внешний вал перерезался двумя воротами: одни выходили к реке, другие — в степь. В обычное время половина жителей жила в разбросанных по округе хуторах. Там пасли скот, растили хлеб и бахчевые, а в тревожное время все собирались в станице, чтобы вместе противостоять напасти.
