Взмах, удар. Антон не ожидал, был не готов к такому.
На виске кровь, в глазах парня ужас и боль. Сжимаю статуэтку в руке, в голове шум, адреналин зашкаливает. Когда я успела стать такой жестокой и начала ненавидеть людей?
— Тварь… Какая же ты, сука, тварь! — Антон трогает голову, видит на пальцах кровь, звереет еще больше.
Не представляю, что бы было со мной, не загляни в комнату Вальтер:
— Что здесь происходит?
— Уйди, я сам с ней разберусь! Пошел вон, я сказал!
Нет, зря он так с Вальтером, даже я поняла, что зря.
— Антон, я прошу вас выйти из комнаты девушки, — сказал тот уверенным стальным тоном.
— Я сказал, сам уйди, мне нужно с ней разобраться, эта сука чуть не убила меня!
— С вашего позволения, Виталина Робертовна.
Можно было и не спрашивать разрешения, чтобы избавить меня от этого дерьма.
Но Антошку легко взяли за шиворот и вытолкали за дверь. Я, конечно, предполагала, что у меня есть враги, но не до такой степени. А если Антон и правда зайдет ко мне ночью с молотком и ударит по голове, а потом мать?
Но странная просьба дать ему завещание, о котором я не знаю, удивила. А откровение о гибели родителей Антона шокировало.
Но это были еще не все скандалы этого дня.
— Дмитрий, что происходит? Ты думаешь, я не вижу, как ты на нее смотришь? Между вами что-то было? Можешь не отвечать, я уверена, что было. Ты трахаешь ее, трахаешь мою дочь в моем собственном доме?
Мать кричит так, что слышно на лестнице, можно даже не прислушиваться. Я остановилась, вцепилась в перила. Слушаю истерику и наблюдаю за тем, как Федор с Мариной разбирают елку.
Психоделическая рождественская ель из дома уходит, а сумасшествие остается. Это даже не шутка. Это горькая правда.
Мать не дура, она догадывается. Интересно, будь я чьей-то женой, я бы догадалась, что муж мне изменяет? Не знаю, не могу представить себя в этой роли. Но то, что между мной и отчимом что-то происходит, я отрицать не буду. И это не просто отношения отчима и падчерицы.
Я призналась уже самой себе, что этот мужчина имеет надо мной безграничную власть. Я не я рядом с ним. Что это, как не притяжение, страсть, влечение? Наверняка нечто больное, что будет отравлять мне жизнь вечно, пока я не избавлюсь от него.
Но в том-то и проблема, что я не хочу этого делать. Мне некуда идти и нечем пока заняться. Я сама в прострации, балет для меня закрыт, даже не хочу возвращаться в академию.
Надо попросить Ксюху, чтобы собрала оставшиеся вещи и выслала их. Как соберусь с мыслями, съезжу сама и заберу документы.
— Почему ты мне не отвечаешь? Я для тебя как пустое место всегда была и останусь. Дмитрий, посмотри на меня! Все, что я делаю, я делаю ради нас, ради нашего будущего, и клиника…
— Закрой рот. Закрой уже свой рот. Я тебе сколько раз говорил про клинику? Не смей даже думать, этого никогда не будет!
Федор с Мариной подняли головы вверх, но тут же их опустили, делая вид, что ничего не слышали. Слышно было всем.
Что за клиника, никак понять не могу? Не первый раз о ней слышу. Куда мать постоянно ездит, задевая эту тему, выбешивая своего мужа? Пластические операции? Да пусть делает сколько угодно. Или Горну не нравятся силиконовые женщины?
При мыслях о том, какие женщины ему могут нравиться, по телу прошла дрожь. Ему нравятся такие, как я, это очевидно. То, как он смотрел, трахая глазами, трахая языком мой рот, а потом своим членом меня, это говорит о многом.
Даже при воспоминании о том, что случилось, о тех двух страстных половых актах между нами, можно понять, что здесь не все так просто. И его слова, которые он постоянно повторяет, что я его. Ты моя… моя.
Это подкупает. Это заставляет сердце биться чаще и больнее. Оно теперь всегда так делает, но быть чьей-то — это что-то на уровне животных инстинктов. Я его самка. Он мой самец. И каждый, кто посягнет на меня, будет убит.
Так и рехнуться можно.
Услышав громкие шаги, я вышла из ступора своих раздумий, начала спускаться, понимая, что можно даже не оборачиваться — это Горн, следом идет он. Все-таки на последней ступеньке сделала это, и меня сразу обдало жаром.
Мои эмоции и реакция на мужчину не дают мне покоя. В глазах Дмитрия были холод, ненависть и презрение. И ничего того, что я видела в них несколько часов назад, когда он брал меня в своем кабинете, не давая дышать, заставляя сокращаться на его члене, получать удовольствие, кричать, царапая кожу.
А потом Антошей были сказаны все слова о том, как он ненавидит меня и всю мою семью за то, что его родители погибли по вине Туманова, сгорев в машине, в которой был и сам Дмитрий. Вот откуда у него огромный ожог на спине. Я не видела его, только в своих видениях, но я чувствовала пальцами неровности кожи, это пробуждало страх и интерес.
— Федор, когда будет готов ужин?
— Дмитрий Германович, все приготовят через сорок минут. Тигран уже заканчивает.
— Хорошо. Да, правильно, давно пора убирать елку, праздники закончились.
