Особым старанием выделялся техник нашего самолета Павел Чумак. С утра до ночи он хлопотал возле самолета как заботливая мать возле ребенка. Он провожал нас в бой, встречал на земле, изо всех сил старался, чтобы безотказно работали моторы, оборудование, чтобы машина всегда была заправлена бензином, маслом, воздухом, кислородом.
За отличное выполнение боевого задания командир полка объявил нашему экипажу благодарность.
В один из февральских дней в полк возвратились летчик Ефим Парахин и его стрелок-радист Агубекин Габачиев. Товарищей трудно было узнать. Измученные, бледные, истощенные, они еле стояли на ногах. И теперь, спустя много лет, я помню глаза Ефима, полные тоски. Казалось, он стал старше на десятки лет. Куда девалось былое веселье, молодецкий задор? О том, что случилось с ними в незабываемую ноябрьскую ночь 1942 года, рассказал сам Парахин:
«Мы уже находились на боевом курсе. Зенитный огонь усиливался. Ослепительные лучи прожекторов осветили самолет и не отпускали его из своих объятий. Наконец штурман доложил: «Сбросил!» И в это время наш самолет подбросило вверх с чудовищной силой, в машине что-то треснуло, на правой [115] плоскости появилось пламя и быстро поползло к кабине. Ил клюнул носом и неудержимо полетел вниз. Я изо всех сил потянул на себя штурвал, но случилось самое худшее: полностью отказало управление. Приказываю экипажу поскорее покинуть самолет.
Я видел, как штурман Соломонов открыл нижний люк и нырнул в ночную бездну. Габачиев доложил, что он оставляет самолет. Струей воздуха в мою кабину потянуло огонь и дым, стало обжигать лицо, руки, дым забивал дыхание. Машина стремительно неслась к земле. Огромная, казалось, непреодолимая центробежная сила прижала меня к стенке сиденья, много сил потратил я, чтобы привстать, открыть колпак и выброситься из горящего самолета.
Когда парашют открылся, я почувствовал левой ногой сильный холод. В это время в небе вспыхнули светящиеся бомбы, их сбросили наши самолеты. Стало светло, как днем. Объятый пламенем бомбардировщик камнем упал на землю, взорвался… Я осмотрелся. Оказалось, на левой ноге нет унта. Ноги вроде бы целы. Видимо, унт слетел в момент открытия парашюта. Над головой слышались гул наших самолетов, заходящих на цель, разрывы зенитных снарядов. Мимо меня со свистом проносились бомбы, сброшенные вами, товарищи.
От неожиданного удара о землю потемнело в глазах, упал я в какую-то яму. С трудом поднялся, сбросил парашют и побежал от места приземления: там оставаться было нельзя. На пути попалась свежая воронка, нырнул в нее. Земля еще горячая от недавнего взрыва. Немного передохнул, обогрел ногу, обмотал ее шарфом. Стал звать Соломонова, Габачиева - никто не откликнулся. Из-за сильного гула они не смогли услышать меня. Куда же идти? [116]
Небо закрыто сплошной облачностью, по звездам ориентироваться невозможно. Надо мной проплывали знакомые силуэты бомбардировщиков, они уходили в сторону своего аэродрома. Словно желая догнать их, я двинулся в том же направлении.
Много ли я прошел за эту ночь - не знаю. Только свет ракет, пожары, артиллерийская канонада, по которым угадывалось кольцо окружения, показывали, что я все еще в тылу врага. Восемь дней и ночей пробирался я к линии фронта. Обморозил руки, ноги, лицо. Изголодался. Пищей служил кусок мерзлого лошадиного мяса, отрезанный от убитой в поле лошади…
Казалось, что цель уже близка, что вот-вот перейду линию фронта. Через мою голову уже летели снаряды с обеих сторон. И тут силы покинули меня. Я потерял сознание, и меня подобрали немцы…
…Лагерь за колючей проволокой. Гитлеровские изверги не давали ни есть, ни пить, ни спать. Били палками, травили собаками. Даже горсть снега за проволокой нельзя было достать. Кто пытался сделать это, того настигала пуля часового…
В лагере среди других военнопленных оказалось 16 авиаторов. Они в условиях невероятных лишений, голода, раненые, обгорелые, обмороженные, вели себя достойно, как и другие воины, оставались верными сынами своего народа. Здесь я встретился и с моим радистом. Габачиев спас меня от верной гибели, хотя и сам был в тяжелом состоянии. Штурмана Яшу Соломонова немцы сразу же расстреляли…
10 января части Красной Армии освободили лагерь смерти, нас отправили в Саратовский госпиталь. И как только немного зарубцевались раны и ожоги, вот с этими повязками на руках и ногах мы и поспешили сюда, в родную часть. [117]
Испытав на себе ужасы фашистских застенков, я убедился, что гитлеровская армия - это, в полном смысле, - сброд насильников, мародеров и убийц. Их, ненавистных оккупантов, принесших на нашу землю горе, слезы и смерть, надо поскорее уничтожить!»
Все мы, затаив дыхание, слушали рассказ Ефима, а затем Агубекина. О многом спрашивали их. Мы радовались возвращению друзей. Восхищались их несгибаемой волей и выдержкой. Вспоминали добрым словом штурмана Якова Соломонова, храброго воина, весельчака, замечательного человека.
- Ну а летать хотите? - спросил Парахина командир полка.
