«Наденька с ним очень дружила, — продолжает Варвара Шкловская-Корди рассказ сына. — Несколько лет жила у него на даче в Семхозе. Помню диспут на кухне у Надежды Яковлевны между Львом Гумилевым[162] и Менем. Спор шел о дьяволе и о том, как к нему относиться. Это была их первая встреча. Устроенная Наденькой. Гумилев стрелял всякими своими знаниями, на которые находились более полные знания и более квалифицированный ответ. Он со всех сторон на отца Александра прыгал и обстреливал его, но тот с мягкой улыбкой отражал все его залпы… Наконец Гумилев сказал, что, если дьявол действует, значит, Бог попустительствует злу, потому что сказано ведь: ни одного волоса с твоей головы не слетит, чтобы не было на то воли Божьей. „Тут я с вами согласен“, — сказал Мень… Изящный был спор… А закончился тем, что Гумилев сказал отцу Александру: „Ну, я не ожидал такого собеседника встретить. Не ожидал! Но, скажите, ведь и вы такого, как я, не ожидали“. Мень ответил: „Конечно, ничья, по нулям“. А Надежда Яковлевна молчала, сидя в уголке. Это была дуэль».
«Почему жива память о Надежде Яковлевне Мандельштам? — спросил отец Александр слушателей много лет спустя на одном из вечеров ее памяти, проходившем в начале „Перестройки“ в клубе трамвайщиков. — Потому что она не боялась смерти и выполнила свое предназначение».
В этот же период отец Александр познакомился с Александром Исаевичем Солженицыным, которого в целях конспирации называл тогда «Костей». Случилось это так. Отцу Александру попала в руки рукопись книги Солженицына, которая произвела на него впечатление и вызвала желание встретиться с автором. Солженицын в то время учил математике детей одного из коллег отца Александра, и тот обещал устроить встречу. Переговоры шли через отца Дмитрия Дудко. И вот встреча состоялась, хотя и с соблюдением всех условностей конспирации. «Я ожидал по фотографиям увидеть мрачного „объеденного волка“, но увидел очень веселого, энергичного, холерического, очень умного норвежского шкипера, — вспоминал отец Александр, — такого, с зубами, хохочущего человека, излучающего психическую энергию и ум. Задает быстрые вопросы, смеется, возбужден, но голова ясная. Умный человек, наэлектризованный, полный энергии. Спрашивал меня о „катакомбах“, об обстановке, людях. Поговорили о его книге. Он сказал, что сейчас весь в работе, что мало читает — только то, что ему нужно. Поэтому отказался взять предложенные ему книги. Настроен оптимистически. Как полководец, уверенный в победе. Рассказывал, как одно высокое лицо молча жало ему руку. Верил, что перелом совершился и всё идет в нужную сторону. Мы тогда все на это надеялись».
Как рассказывал отец Александр, ему приходилось и раньше встречаться с писателями, но они не производили впечатления умных людей. Многие из них были интереснее в том, что они писали. А Солженицын показался отцу Александру более интересным как человек, сам по себе. Он быстро схватывал, понимал, в нем было что-то мальчишеское, он любил строить фантастические планы. По словам отца Александра, у Солженицына была очаровательная примитивность некоторых суждений, происходившая от того, что он сразу брал какую-то схему и в нее, как топором, врубал продолжение созревшей у него мысли… Между ними состоялся очень живой разговор, в процессе которого отец Александр с одобрением отметил то, что Солженицын очень сильно сфокусирован на важнейших для него темах: он мог всё равнодушно пропускать мимо ушей, но едва только раздавались слова, бывшие для него позывными сигналами, — он сразу оживал. Когда Дудко, присутствовавший на встрече, сказал, что сидел в таком-то лагере, то Солженицын сразу сосредоточился и начал задавать уточняющие вопросы и записывать в свой блокнот.
По мнению отца Александра, на момент их встречи (это был 1966 или 1967 год) Солженицын был, скорее всего, толстовцем, и христианство для него было некоей этической системой. Он читал некоторые книги отца Александра и, в частности, с одобрением отозвался о книге «Откуда явилось всё это» (тогда она была сделана в виде фотокниги)[163]; а когда речь зашла о книге «Небо на земле», то оказалось, что тематика этой книги совершенно не знакома Солженицыну. Поэтому отец Александр объяснял ему устройство и символику православного храма. Надежде Мандельштам Солженицын сказал, что ценит Конфуция. (Она со свойственной ей язвительностью спросила, где он читал о Конфуции — не в отрывном ли календаре?) Его «христианизация» происходила на глазах у отца Александра. Солженицын начал тогда впервые знакомиться с русской религиозной философией и был поражен. «Помню, как в его деревне, на даче, он мне с восторгом говорил о только что прочитанных Вехах», — рассказывал отец Александр.
