«…Не слышать отца Александра могло только больное сознание, — пишет Андрей Еремин, — ибо его рекомендации всегда были ясными и исполненными здравого смысла. Батюшку вообще отличали необыкновенная простота и цельность. В нем не было ни капли нарочитости. Некоторым он казался даже чересчур мирским, слишком простым. Но отец Александр на дух не переносил фальши, прежде всего фальши церковной. У него были абсолютный вкус и неприятие всякой стилизации. Внутренне он был глубоко аскетичен, хотя никогда не демонстрировал этого.
Отец Александр, кстати, считал аскезой такие простые, казалось бы, вещи, как умение вовремя ложиться спать, организовывать свою жизнь так, чтобы в ней было место и труду, и отдыху, и молитве».
Два нетипичных эпизода на исповеди у отца Александра описывает Андрей Тавров: «Однажды я был свидетелем ситуации почти комической. Я стоял в небольшой очереди на исповедь к отцу Александру, которая шла параллельно службе, и поневоле стал свидетелем того, как одна из прихожанок, которая ему исповедовалась, принялась отчитывать отца Александра, упрекая его в непонимании и разных грехах. Случай редкий, но не необычный. Необычным было то, что священник смиренно все это выслушал, словно это он пришел на исповедь к своей прихожанке, а не она к нему. Он так и стоял и слушал, не возражая ни словом, не прерывая гневную девушку ни на мгновение до тех пор, пока ее обличительный пыл не начал иссякать и терять силу. Произошло это совсем не скоро, но в конце этого периода, когда всё утихло, я снова услышал его ободряющий, низкий голос, а через некоторое время эта прихожанка сошла с клироса совершенно сияющая и, видимо, успокоившаяся.
Однажды, проснувшись рано утром в воскресенье, спросонья я выпил чашку кофе и уже потом спохватился, что собирался причаститься. На исповеди перед причастием я сказал про кофе отцу Александру в надежде, что он всё равно меня допустит. Но реакция его была неожиданной. „Аскеза — вещь хорошая, — сказал он. — Поупражняйтесь. Будет повод лишний раз сюда приехать“, — добавил он, улыбаясь. На такой „отказ“ невозможно было обижаться, потому что это вовсе и не был отказ — это была как бы форма совещания — чудесный дар, которым, к сожалению, так мало людей владеет».
Работа отца Александра с паствой продолжалась всегда, поскольку он всегда был окружен людьми. Многие ехали к нему, как ко врачу, поскольку находились в тяжелом душевном состоянии, не говоря о кризисе духовном.
Батюшка никогда не давал понять, каково его реальное отношение к духовному уровню конкретного человека, но с особым вниманием относился к тем из своих духовных чад, чье духовное состояние особенно его тревожило, — эти люди могли покинуть Церковь, не поняв ее назначения в мире. «Для тех, кто был в „тяжелом“ состоянии, — пишет Мария Водинская, — кто имел тенденцию „выпадать“, он часто находил „задания“. А сам отмаливал их, „держа“ какое-то время или всё время на „коротком поводке“».
София Рукова вспоминает, как однажды по просьбе отца Александра печатала на машинке текст его рукописи, отредактированный одной из прихожанок, которая крайне ревностно относилась к этой работе. Однако редакторские правки были настолько не в стиле отца Александра, что София прекратила печатать текст и на следующее утро пришла с этим к батюшке. Отец Александр нахмурился. «Как же, по-вашему, я могу сдерживать ее?» — спросил он, имея в виду болезненную реакцию своей духовной дочери на любую критику ее работы[179]. Батюшка из смирения готов был принимать неблизкую ему правку своего произведения, чтобы не ранить самолюбие прихожанки, которую ценил.
Терпение отца Александра по отношению к своим духовным чадам было безграничным, он мог нести это бремя до крайней степени изнеможения, притом что люди, причинявшие ему духовные страдания, в большинстве случаев не осознавали того, что стали их причиной. Но терпение его не было всепрощением, сознание недолжного сохранялось. Он ждал обращения свободной воли человека к добру, давая возможность действовать благодати. А до тех пор терпеливое ожидание несло для него и страдание.
«Отец Александр видел в человеческой слабости не отсутствие, а лишь непроявление силы духа или действие „наоборот“, негатив, — пишет Владимир Леви. — Изломанных, больных, заблудившихся, конечно, хватало; но как раз с этим и сопрягаются обыкновенно талант, самобытность, скрытый избыток сил, душевная красота. „Отмываем жемчужины, — говорил отец Александр. — Серые среди наших — редкие птицы, они кормятся по другим местам…“
Обычное сочетание: незаурядность натуры — духовный кризис — житейская катастрофа (болезнь, одиночество, семейная драма или неразрешимый конфликт с системой). У многих — жестокие внутренние потрясения на фоне внешнего благополучия».
