Во дворе перед храмом многие ожидали отца Александра для бесед и напутствий. Здесь кипела ни с чем не сравнимая жизнь…
«Этот двор перед храмом мне предстает как вселенское видение Церкви, — продолжает Ольга Ерохина. — Тут были люди разных эпох, стран — хотя я мало кого знала, но масштаб ощущался. Много позже — кажется, уже после смерти о. А., мы подружились с Клер — которую я приметила сразу, но не догадывалась, что она монахиня и француженка. Там же о. А. познакомил меня с сестрой Иоанной Рейтлингер, вернувшейся из эмиграции. А была еще монахиня в миру, мать Феодора, местная жительница, точнее, из соседних Заветов — Новых Заветов, как мы говорили, склеив Новую Деревню и Заветы Ильича. Она помогала в алтаре, стояла с платом у причастия; в домике, где мы ожидали своей очереди перед кабинетом о. А., она всегда сидела с огромной книгой на коленях, невозмутимо читая невзирая на наше шумное присутствие. Подруга моя вспоминает, как однажды вдруг открывается дверь кабинета, о. А. выглядывает и делает выразительный знак # — мол, осторожнее говорите (у него там кто-то такой сидел). Мать Феодора приняла постриг по благословению о. А. Когда ее спрашивали, сколько ей лет, она отвечала: не помню, я еще в том веке родилась. Она овдовела во время Первой мировой войны и с тех пор замуж не выходила.
Еще была монахиня Досифея, Елена Владимировна Вержбловская. Она печатала самиздат, которым мы кормились. Елена Владимировна прошла лагерь, муж ее погиб в лагере, и она стала монахиней в тайном монастыре в Загорске. Это был тот же круг, к которому принадлежал и о. А. с самого рождения. Она нам говорила: „Учите Евангелие наизусть. Распределите по главам, кому что учить, — тогда никто его у вас не сможет отнять“. За спиной ее был лагерный срок. Она привозила отцу Александру кипы машинописи — печатала его книги, которые отдавали потом переплетчику. Тогда за самиздат можно было получить срок. В старости она совершенно ослепла. Ей было за 90, когда братья Тэзе посетили ее в Москве. Говорили по-французски, который она не забыла со своего дореволюционного детства.
И были еще лагерницы, подруги мамы о. А. — Мария Витальевна Тепнина, которую все звали Маруся, и Вера Алексеевна Корнеева. Вера присутствовала в 1922 году на суде в Политехническом институте, когда осужден был, в числе других священников и мирян, патриарх Тихон. Она, тогда еще 16-летняя девушка, с тетей, которая была монахиней в миру, носила передачу патриарху, заключенному в Донском монастыре. Однажды они передали через конвой пасху и кулич (голод, они с великими трудами достали продукты, чтобы сделать все это). Патриарх благословил их со стены монастыря (во время тюремной 20-минутной прогулки).
И была Надежда Яковлевна Мандельштам. Мой жених, студент-медик, однажды удостоился держать руку у нее на пульсе, и мне это дорого, как живая связь.
А еще бывала там крошечного роста Роза Марковна, с вечной папироской у ограды храма, и это тоже была целая эпоха. Она крестилась в возрасте уже за 70, незадолго до меня, 20-летней. Она была из подруг мамы о. А. с юности. Когда отца Александра таскали на допросы, Маруся приходила к Розочке, они рядом жили у Кировских ворот. Молились и ждали звонка от Алика (для них он оставался с этим детским именем). Проходили часы… А потом он звонил, и это значило, что — отпустили. „Мы обнимались с Марусей“.
И мы толклись там, бесконечная молодежь. По временам нас и вообще тех, кому меньше пятидесяти, предупреждали, что пока не нужно появляться в Деревне, и это означало, что за храмом особо строго присматривают. Тогда можно было передать отцу Александру просьбу помолиться или письмо через его маму и ее подруг.
„Имея перед собой такое облако свидетелей“[180] — возникают в памяти эти слова, когда вспоминаю Новую Деревню и своих знакомых святых…»
«В праздничные дни двор перед храмом был полон народу, — рассказывает Андрей Мановцев. — Выходил из храма отец Александр в белом одеянии, так помнится, самом подходящем к нему, потому что как только выходил, все менялось. Не то, чтобы все к нему бросались, все могли оставаться стоять своими компаниями, могло быть и так, что даже совсем никто не преграждал ему путь. И тогда он тем легче не шел, а словно летел. Походка была у него такая, не то, чтобы очень быстрая, но спорая и удивительно легкая, летящая. И всё менялось, как только он появлялся, он сам был радостной вестью».
Крестить, исповедовать, благовествовать и напутствовать он продолжал и вне храма.
«Помню фразу, сказанную в домике при храме тотчас после литургии, а затем и крестин, — описывает одну из встреч с отцом Александром священник Владимир Зелинский. — „У меня температура, сейчас, наверное, за 38. Знаете, всякий раз, когда крещу, непременно заболеваю. Видно, дьяволу это очень не по душе, и он мстит“. Боюсь, что слова на бумаге не передают интонацию улыбки, небоязненной по отношению ко „мстителю“, немного смущенной — к гостю: мол, извините, долго говорить не могу».
