По мнению отца Александра, государство и Церковь должны существовать отдельно, однако Церковь должна иметь право голоса в моральной оценке конкретных действий правительства: «…Есть ли противоядие, способное предотвратить рецидивы „культа“? Думается, оно связано с честным и последовательным принятием принципа секулярного государства, которое служит интересам граждан независимо от их вероисповедания».
Отец Александр был непреложно уверен в том, что эпоха христианства только начинается в современном мире и что в христианской вере есть много новых, еще не открытых нами возможностей: «Христианство похоже не на печку теплую, а на какой-нибудь ядерный реактор, внутри которого происходят непостижимые для человека реакции, которые стимулируют огромные процессы, зависящие от этого ядра. Значит, такая цель — найти в себе истинное христианство; я подчеркиваю: найти в себе»[214]. Он верил в поступательный процесс эволюции веры человека: «…Для меня религиозное мировоззрение иначе не мыслится, как в плане эволюции»[215].
В этом отношении взгляды отца Александра очень близки к теории христианского эволюционизма Тейяра де Шардена, в котором, по собственному признанию, отец Александр нашел «родственную душу»: «Сосредоточивая свое внимание на будущем человека и Вселенной, Тейяр отнюдь не был отвлеченным мыслителем. Его подлинно христианский оптимизм заражен неистощимой созидательной энергией. Его доверие к бытию, доверие к Богу вдохновляет и вселяет надежду. Всё прекрасное, творческое, пронизанное любовью, что осуществляется на Земле, есть для Тейяра „знамение времени“, предвестие грядущего преображения. Он пророк прогресса, но не ложного, чисто внешнего, а устремленного к Царству Божию. Он видит эволюцию и развитие человечества глазами веры»[216]. При этом отец Александр неоднократно подчеркивал, что разум и способность к духовным поискам и творчеству даны человеку как дар, а не как результат эволюции: «На человеке печать эволюции, его кровной связи с природой. Он проходит всю эволюцию в эмбриональном состоянии. <…> „Образ и подобие“ Творца — это способность человека к творчеству, его свободная воля, разум, личностное начало, самосознание — то, что дано человеку как дар, а не является результатом природной эволюции»[217].
Отец Александр предлагает следующее толкование первородного греха: «…Человек на своей животной стадии находился в тесной связи с природой, он был органической частью природы, какой является любое другое живое существо. И вот, когда в нем проснулось духовное начало, когда в нем проснулся его разум, когда в нем проснулись человеческие свойства, они его отторгли от природы. <…> Отсюда и возникает то, что мы на языке богословия называем
При этом так же, как и Владимир Соловьев, под Адамом отец Александр понимает, в сущности, весь человеческий род: «Сущность Грехопадения — не в чьей-то отдельной вине, а во всеобщем человеческом отпадении, ибо, как говорит апостол Павел, в нем (то есть Адаме) „все согрешили“ (Рим. 5: 12). Именно поэтому мы несем на себе печать трагического разрыва бытия и можем сознавать себя участниками Грехопадения. Оно совершилось на уровне, превышающем индивидуальное сознание, но охватывающем весь вид в целом. Поэтому каждый рождающийся в мир человек причастен греху, будучи „клеткой“ общечеловеческого духовного организма»[219].
«Память смертная» была одной из центральных тем проповедей и катехизаторских бесед отца Александра, и в его словах на эту тему всегда звучала надежда на те удивительные возможности, которые скрыты за гранью земного: «…Учение о бессмертии является важным движущим фактором той ответственности, которую человек несет за себя, за других, за свои деяния, за свои слова. И даже мысли. В человеке спрятаны, скрыты, закодированы величайшие возможности, огромные, превосходящие вообще всю нашу земную жизнь. Поэтому раскрытие этих возможностей ожидается лишь в процессе бесконечной эволюции, бесконечного становления духа. А бесконечное становление здесь, на земле, невозможно»[220].
