Несмотря на то, что здесь приведены лишь некоторые важнейшие черты христианства, сформулированные отцом Александром в его «Кредо», они явственно выражают то главное, чему он посвятил всю свою жизнь.
Противостояние магизма и единобожия, исследованию которого отец Александр посвятил второй том своей «Истории религии», по его мнению, продолжается и в наши дни, поскольку язычество часто проявляет себя на бытовом уровне у людей даже, казалось бы, воцерковленных: «…Скажу только кратко о магическом отношении к культу, о попытке „заработать“ у Бога при помощи произнесения какого-то количества молитв или совершении каких-то внешних действий. Вот молящийся говорит: „Я же тебе делал то-то и то-то, Господи, а что ж Ты мне в ответ ничего не даешь?“ — это отношение к Богу порой становилось грубым. Человек мог думать, что с крестом можно идти в агрессивный поход, кого-то сжигать, уничтожать города, что можно таким образом, например, отвоевывать Гроб Господень»[197]. Вот однозначный ответ отца Александра на подобные проявления язычества: «Язычество нам всегда легче, естественная религиозность всегда проще. Она свойственна людям. И часто то, что люди выдают за православие или другую христианскую религию, есть просто естественная религиозность, которая является своего рода опиумом для народа. Она работает как вид духовной анестезии, является типом приспособления человека к окружающей среде. И тогда над всем этим миром можно выставить лозунг: „Блажен, кто верует, тепло ему на свете“»[198].
Свое отношение к магии отец Александр четко выразил в книге «Истоки религии»: «Магия исходит из мысли, что всё в мире, в том числе и Божественное, связано жесткой причинно-следственной связью, что определенные ритуалы могут дать в руки человека рычаг управления природой и богами».
Таким же однозначным является отношение отца Александра к теософии: «Теософия всех видов претендует на создание некоей панрелигии, которая якобы соединяет все религии в себе. Я считаю, что это самообман. Все теософские доктрины оказывались современной модификацией, как бы подновлением современных индийских доктрин, почти все они целиком связаны с Индией. Если вы хотите познакомиться с индийскими великими учениями, я рекомендую вам читать „Бхагавадгиту“, Упанишады, а не эти, так сказать, „переделки“»[199].
Позиция отца Александра по отношению к эзотерике и оккультизму выражена, например, в таком его отзыве о Рудольфе Штейнере: «Штейнеру не удалось приблизить теософию к христианству, потому что для него в его видениях Христос стал Богом, исходящим с Солнца, солнечным Божеством. Это, так сказать, локальное планетарное явление, конечно, не может быть сопоставимо с тем, что мы открываем в Евангелии»[200].
Проповеди и лекции отца Александра были всегда нацелены на конкретную аудиторию. Поистине, «глаголом» он «жег сердца» людей. У него был удивительно теплый и волнующий голос, никого не оставлявший равнодушным. Существует музыкальный анализ интонационного построения проповедей отца Александра, выполненный композитором Олегом Степурко. Он указывает на музыкальность его фраз, на их сравнимость с музыкой Мусоргского. В его интонациях были заключены огонь и биение сердца. «Во время проповедей батюшки на наших глазах совершалось чудо непосредственного обогащения Церковного Предания, — вспоминает Андрей Еремин. — Ибо отец Александр излагал вечные евангельские истины на языке нашей эпохи. При этом батюшка передавал свою веру не просто словами, но всей своей жизненной силой, которая шла от него, как электрический ток, по невидимым проводам к душе каждого слушателя. Как-то он сказал мне, что именно ощущение этих невидимых „нитей“, идущих от сердца проповедника к сердцам слушателей, является важнейшим условием настоящей проповеди, условием куда более значимым, чем знание законов психологии и ораторского искусства»[201].
Стилиcтика его выступлений перед интеллектуалами и перед деревенскими старушками отличалась лишь потому, что отец Александр всегда ставил перед собой цель быть максимально понятным и донести Слово Божие до каждого. Его выступления были образцом мастерского владения словом, речь была наполнена глубоким философским содержанием, богата образами, заимствованными из мировой литературы, ссылками на полотна прекрасных художников. Но также легко он мог использовать в своей речи и простонародные и даже сленговые выражения, чтобы быть лучше понятым теми людьми, которые слушали его в данный момент. Именно этим объясняется значительно более простой и доступный для восприятия самыми простыми людьми язык его проповедей и общих исповедей, произнесенных в храме, по сравнению с языком, которым написаны его книги, адресованные более образованным людям.
