Батюшка продолжал успевать всё намеченное в его графике, уплотняя время до предела. Когда его спрашивали о том, как ему удается успевать делать так много, он отвечал, что у него есть договор с Господом, которому он отдает всё, что имеет, и всё свое время, а ему также по мере сил дается всё успевать. «Я чувствую себя подобно стреле, которую долго держали на натянутой тетиве», — говорил он. Он воспринимал время как вызов, всегда помня о том, сколько упущенных возможностей послужить Христу осталось уже позади.
6 ноября 1989 года отец Александр выступил по первой программе Центрального телевидения СССР. Ему дали 10 минут времени на «Воскресную нравственную проповедь» с условием ни разу не произносить слово «Бог». Появление православного священника на телевидении было настолько непривычно, что слово «протоиерей» редакторы программы написали с ошибкой.
Свое первое выступление на телевидении отец Александр назвал «Мысли о Вечном». Он выполнил условие, ни разу не произнес слово «Бог», но сказал то главное, что можно было сказать за отведенное время: «Нет ничего случайного во Вселенной. И то, что мы задаемся вопросом о смысле жизни, о цели жизни, о ее назначении, свидетельствует об удивительной тайне, которая присуща только человеку, об удивительном даре — даре духовности. <…> Кто ты, человек? Для чего ты существуешь на земле? Над этим надо задуматься. <…> Вечность отражается в нас. Как солнце отражается в капельках тумана, образуя радугу, — так Вечность отображается в каждой душе человека. Это и есть наша глубина, это и есть то, что может открыть человеку не только смысл его жизни, но и помочь ему найти свой долг, помочь ему найти главное — свое счастье!»
С тех пор, когда батюшка выступал с лекциями, в том числе на радио, люди звонили друг другу, чтобы не упустить шанс услышать его выступление. Прицерковный домик в Новой Деревне стал объектом частых визитов журналистов, которые приглашали отца Александра выступать на радио и телевидении и просили его написать эксклюзивные статьи для газет и журналов. Но одновременно со стремительным ростом его известности и признания в стране и в мире росло раздражение против него тех мрачных черносотенных сил, которые всегда его ненавидели.
«Вспоминаю 1988 год, — рассказывает староста новодеревенского храма Георгий Шиловский[321]. — Когда отец Александр служил и выходил из алтаря, клирос был наполнен старыми бабушками-коммунистками. И порой они ризы с него срывали при выходе, — так они выражали свое отношение к нему — еврею… Он всё терпел, всё молчал… Была на клиросе одна женщина по имени Зинаида. Вот ее слова: „пока отца Александра не выживу, жива не буду!“ И вдруг через два-три дня после этого она внезапно умирает!» Подобных эпизодов в жизни отца Александра было множество, его и его духовных детей часто поносили завистливые и невежественные люди, и самыми частыми поводами для этого были его национальность и веротерпимость.
В среде церковного руководства всегда было достаточно людей, относившихся к отцу Александру с открытой или плохо скрываемой ненавистью. Из воспоминаний Владимира Илюшенко: «Однажды (это было в июле 1988 года) он позвонил мне и спросил, хочу ли я пойти с ним на празднование 1000-летия Крещения Руси[322]. Разумеется, хочу. <…> Казалось, сюда съехалось всё московское и подмосковное священство, все епископы и митрополиты. Когда мы вошли в зал, он был почти заполнен. Мы сели сбоку, недалеко от сцены. Основной доклад был выдержан в осторожных, дипломатичных тонах — о зверствах режима по отношению к Церкви тогда еще не решались говорить открыто.
Неожиданно я ощутил какое-то беспокойство. Я оглянулся вокруг, потом взглянул на сцену. Сидевший за столом президиума импозантный и осанистый почитатель Иосифа Волоцкого[323] смотрел на нас. Но как смотрел! Никогда в жизни я не видел взгляда, исполненного такой прочувствованной, такой сосредоточенной, такой испепеляющей ненависти. Он обладал как бы физической тяжестью. Разумеется, он предназначался не мне, а отцу Александру. Для него это, конечно, не было в новинку, но я содрогнулся. Это была ненависть Сальери к Моцарту.
Вельможный пан заметил, что его сигнал принят, но взгляда не отвел — по-прежнему холодно, давяще, мрачно он сверлил отца своими оловянными глазами. Это были антиподы, живое воплощение света и тьмы.
Я наклонился к отцу и сказал вполголоса: „Старик Державин нас заметил“. Он кивнул».
