— Ты не ночевал в номере? — спрашиваю шокировано.
— Нет. Говорю же, меня попросили переселиться, я не стал отказываться. Тебя вчера не хотел предупреждать, подумал, ты уже спишь.
— Да, я действительно рано легла.
— Я пойду. Напишу тебе о билетах. Точно поедешь? У вас целые сутки, останьтесь, Тимофей дольше отдохнет. У вас необходимости ехать нет.
Я понимаю, что его доводы логичны, но хочется его поддержать, побыть рядом в трудную минуту.
— Мам, мы что уедем?
Тимофей явно расстроен и поэтому я делаю выбор в пользу сына. Говорю Макару, что мы останемся.
Мы быстро прощаемся, я веду Тимофея в номер. Мне нужно прийти в себя, хотя сын совсем не намерен спокойно сидеть. Его удается успокоить на каких-то полчаса, пока он смотрит мультики. Этого мне оказывается достаточно, чтобы немного прийти в себя. Оказывается, ночью Макара не было в номере и в стонах он, соответственно, не участвовал. Не знаю, радует это меня или нет, но на душе как-то легче становится. Спокойнее.
Правда, от известия об аварии у меня душа болит. Я его сына видела один раз в своей жизни, но будучи матерью такого же ребенка, я представляю, что чувствует Макар. Для него сейчас важно находиться рядом с сыном, тем более, как я поняла, прогнозы пока непонятны, а реанимация это очень серьезно.
Макар
После посадки я едва прохожу паспортный контроль и забираю багаж. В холле приходится сесть в кресло и попытаться расслабиться. Голова снова раскалывается и принятая таблетка то ли не начала действие, то ли просто перестала работать. Последнее хуже всего. Организм или привык к препарату, или… требуется срочное обследование с целью устранения причины сильных головных болей.
Когда боль захлестывает настолько, что становится трудно дышать, я набираю Иру и прошу за мной приехать. Она прибывает в аэропорт спустя полчаса. Как всегда, выполняет свою работу вовремя.
— Господи, снова? — восклицает, присаживаясь. — Макар, тебе срочно нужно к врачу.
Я это и сам понимаю, но вслух говорю другое:
— Просто помоги мне. И купи другое обезболивающее, это не помогает.
Ира цокает языком. Недовольно пыхтит, но все же помогает мне дойти до машины и даже забраться в салон. Она отсутствует несколько минут, но мне кажется, что вечность проходит, настолько плохо. Ира молча протягивает мне таблетку и бутылку с водой, я выпиваю, прикрываю глаза и откидываюсь на сиденье.
Пилить Ирина начинает меня ближе к месту назначения и как раз тогда, когда мне становится легче. Боль отпускает понемногу и возникает ясность мышления. Я первые мгновения слушаю ее претензии, а затем, как только повисает пауза, спрашиваю:
— Все сказала?
— Макар…
— Игнатьевич, — подсказываю. — В твоих советах я не нуждаюсь, я тебя для другого дела нанимал.
Она кивает и поджимает губы. Неприятно, знаю, но я иначе не могу. У меня сейчас сын в реанимации, мне совсем не до того, чтобы обследоваться самому, но во время приступа, конечно, думал об этом. Так устроена наша психология: мы начинаем думать о необходимости изменений только под воздействием определенных факторов. Когда все в порядке, организм отключает функцию страха и инстинкт самосохранения.
— Отвези вещи ко мне, — бросаю Ире ключи и выхожу из автомобиля.
Клиника, в которую привезли моего сына, встречает меня серыми стенами и хмурым персоналом. Меня не сразу проводят к врачу, потому что около получаса ищут сына. Найти не могут в документах. Когда это происходит, мне, наконец, говорят, куда пройти, чтобы пообщаться с доктором.
Решаю не откладывать разговор на потом, потому что чувствую, что не смогу сосредоточиться после того, как увижу его всего в трубках. Доктор принимает меня почти сразу. Зовет присаживаться и рассказывает о травмах, полученных Степой.
— Он в коме, — говорит врач под конец. — Нам удалось стабилизировать его состояние, но сейчас выводить его из медикаментозного сна не рекомендуется. Ему нужно восстановиться.
Это все, что мне нужно знать. Поблагодарив доктора, направляюсь к сыну. Мне разрешили зайти, увидеть его. Когда добираюсь до палаты, вижу под дверью заплаканную маму. Она сидит, обхватив себя руками и шатается из стороны в сторону. При виде меня резко вскакивает и идет навстречу. Бросается ко мне с объятиями. И плакать начинает еще сильнее.
Я ее обнимаю. Так и стоим некоторое время, я пытаюсь найти в себе силы зайти к сыну, она бормочет слова оправдания, говорит, что ей очень жаль.
— Ты ни в чем не виновата, — убеждаю ее.
Мама только плачет. Ее я прекрасно понимаю, я не позволял Жанне общаться с ребенком, а она разрешала. Шла у той на поводу и позволяла видеться со Степаном. Мать мне трудно винить хотя бы потому, что она в своей жизни тоже многое пережила и такой сильный стресс может спровоцировать ее на возврат к бутылке. Надеюсь, конечно, что ничего подобного не случится. Винить маму я не планирую, ей итак достаточно стрессов.
