Утром, когда Жене клали кашу или творог в тарелку, он закрывал глаза рукой, чтобы не следить за процедурой раздачи, а потом посмотреть и поразиться свалившемуся на него изобилию. Пока он сам с собой играл в жмурки, я искусно размазывал кашу по тарелке и с регулярностью автомата комментировал: «Что-то много получилось. Если не сможешь доесть, оставь». Но обычно он проявлял сатанинскую бдительность: «Почему папе так много вермишели? А мне можно еще хлеба? Это все мне?» И главный вопрос: «Кто будет облизывать ложку от меда? Сегодня моя очередь!» А то злобный плач до первого глотка: «Я не буду есть такую маленькую порцию! Ешь сам, ешьте сами, ешь мой хлеб, я не хочу!»
К нам в мое отсутствие по делу пришел человек. Ника зачем-то спустилась в подвал, и в этот момент Женя попросил гостя открыть новую банку с соком и налить полчашки. Тот, конечно, налил. Отчего же не выполнить просьбу ребенка? Его не удивило, что «ребенок» обратился к нему, а не к матери.
За час до обеда Женя шепотом (потому что прочно усвоил, что мы это ненавидим) сообщал: «Пора мыть руки». И шел наверх, где демонстрировал чудеса акробатики. Чтобы достать мыло, надо было буквально вскарабкаться по стене. Вернувшись вниз, он садился за пустой стол, сложив руки вместе и сцепив пальцы: он считал, что так внутрь не проникнут микробы. Время шло медленно, становилось скучно. Он начинал канючить: «Пора обедать. Я уже четыре раза сказал: „ПОРА ОБЕДАТЬ“. Мы никогда не будем обедать. А что на второе? Курица? А что
Перед каждыми гостями шла обработка. Мы знали, что он покрыл нас позором. Над ним смеялась вся округа. «Как поживает ваш очаровательный ребенок? Возьмите его с собой. Нет, что вы, хотя вы, пожалуй, правы: он вроде бы необычно сосредоточен на еде». Войдя в чужой дом и увидев пирог, пиццу, мороженое или что угодно другое, он начинал дрожать, сжимать кулаки и шептал: «Папа, папа, мне так хочется попросить что-то, но я боюсь». Только после того, как я передразнил его конвульсии, он перестал так делать. На людях мы следили, чтобы он не вздумал вычистить тарелку пальцем, а дома, если мы зазевывались, так и делал.
Мало того, что Женя был патологически сосредоточен на еде. Весь окружавший его мир без перерыва ел, жевал, закусывал, перекусывал, полдничал, устраивал пикники, встречался на ланчи (дружеские и деловые), обедал и ужинал. В витринах красовались горы пирогов, тортов, пирожных, пирожков, булочек, кренделей, печений и конфет. «Это не еда, а отрава», – пояснял я. «Как же отрава, если ее продают в магазине?» Усвоив (на словах) мое отвращение к сластям и всему, Женя, войдя в чужой дом, профессиональным взглядом осматривал подаваемую еду и к оцепенению нашему и хозяев осведомлялся: «Это отрава?»
Создавалось впечатление, что наш ребенок пережил блокаду. У него обнаружилась немыслимая память на лакомства. «Помнишь, тетя Маня принесла мне бананы?» Тетя Маня, одна из нескольких моих одиноких теток, детей выносила с трудом и навещала нас крайне редко. В какой-то из своих визитов она принесла бананы. В Ленинграде они были «дефицитом». Я не раз стоял за ними в очередях, но они всегда кончались за несколько человек до меня. Женя съел новый для него фрукт с замечательным аппетитом и упомянул его через два года, то есть полжизни хранил воспоминание о заокеанском угощении, хотя и в Италии, и в Америке бананы лежали навалом. Он всегда мог сказать, на какой машине в какие гости ездил и чем его там кормили. Он и ложку научился держать по-взрослому раньше, чем многие его сверстники: ради любимого дела стоило постараться.
Как-то Ника сказала в его присутствии об одном нашем знакомом, что у него грязный язык. Женя (как ни странно, на два дня позже) стал у меня допытываться, почему у Д. грязный язык? Я ему объяснил, что у Д. в тот момент были либо руки грязные, либо зубы нечищенные, но он остался не вполне удовлетворенным моим ответом.
У нас появился персонаж мистер Ауч (ouch! – это междометие, то, что говорят, когда больно). Разговоры о нем включали два вопроса:
– Он в очках? (
– Да, в очках, он всегда в очках.
– Он толстый?
– Довольно-таки.
– Что он вчера ел на десерт?
– Булку с вареньем (или что угодно из Жениного меню накануне).
– Так это я и есть Ауч!
– Нет, что ты! Разве у тебя есть «фольксваген». (Как раз в этот день Ауч уехал на голубом «фольксвагене» с красными сиденьями.)
И рацион этого джентльмена, и подробное описание его машины составляли непременную часть ежедневных, никогда не надоедавших бесед.
В августе, когда Жене было четыре года и три месяца, мы читали (он сам читал!) рассказ о кормящей, очень худой кошке. Он спросил меня, что такое худой. Я объяснил и сказал:
