Отец и сын, или Мир без границ полностью

В современный русский язык вместе с баксами и прочей шелухой проник и крекер, образованный от глагола crack «хрустеть»; в Америке крекеры были вездесущи издавна. Орех по-английски nut, а Щелкунчик – nutcracker, буквально «предмет, который щелкает (колет) орехи». Это слово вызвало у Жени отпор: по его мнению, оно должно было значить «крекер с орехами», что в другом смысле и значит. А весной мы прочли рассказ о мальчике, которого покусали пчелы: «Веко распухло, и глаз закрылся». – «Как у доктора Дроссельмейера», – прокомментировал Женя. В сюите из «Щелкунчика», там, где характерные танцы, Женя, слушая пластинку, сразу стал рассказывать, что к чему, и мы крутили эту пластинку бесконечно.

Каждый вечер после купания, когда Женя забирался в постель, я читал ему минут по пятнадцать по-русски и по-английски. Установленный в детстве ритуал продержался больше, чем десять лет. Чтение перед сном было для него почти единственной связью с мировой культурой, хотя в старших классах он попал к хорошей учительнице литературы. Уйдя из детского сада, он прошел собеседование в лучшей частной школе города. Разговаривавшая с ним женщина сказала, что у него словарный запас восьмилетнего ребенка, и его приняли, но плата даже за младшие классы была непосильна для нас, и мы отказались от столь лестного для нас предложения. Он вернулся в ту немыслимо дорогую школу, лишь дойдя до восьмого класса. Гуманитарные предметы, особенно языки, преподавались там хорошо, все остальное, на мой «европейский» (то есть русско-советский) взгляд, – из рук вон плохо.

Чем бойчее читал Женя на обоих языках, тем больше стиралась грань между сведениями, почерпнутыми им из книг, и из наших рассказов. Облив горючими слезами «Трех поросят», он понемногу привык читать, не водя по строчкам пальцем. Все остальные промежуточные ступени мы оставили позади без особых усилий: от букв и слогов перешли к целым словам, не обращая внимания на ё без точек, и научились реагировать на знаки препинания. Он понял, что значит «читать с выражением», и стал получать удовольствие от прочитанного. Овладев русской грамотой, мы взялись за английскую и письмо. И речь Жени, и его ассоциации делались все более книжными. «Я настолько устал, что не смогу чистить зубы на ночь», «Хотя я ужинал, я хочу еще изюма» – обе просьбы остались неудовлетворенными. Его произношение было безупречным; только р довольно долго звучало слишком раскатисто.

Между первыми кубиками и беглым чтением прошел год, но никто (кроме гениев?) не двигается только по восходящей линии. Выше я уже писал о зигзагах. Так, Женя долго продолжал путать о и у, п и м. О трудные новые слова (а какая же книга без них?) он спотыкался, как о рифы, а подчас буксовал и на легких: например, как-то раз он никак не мог одолеть двенадцать. Самой поразительной показалась мне ошибка, вызванная одной ловушкой русской орфографии. Естественно, что труб, луг, пруд на слух неотличимы от труп, лук, прут, и вот Женя стал довольно часто читать начальные глухие как звонкие – особенно упорно с как з (сам как зам), но только в этом направлении; заяц не превращался в саяц. Зато пугавший меня переход к мелкому шрифту и даже к курсиву не вызвал у него ни малейшего беспокойства, и нашей нормой сделалась страница мелкого шрифта в «урок». Если он не капризничал и не кричал каждую секунду «Где я читаю?», «Покажи мне, где я читаю», «Ну, я не вижу!» – то мы справлялись за полчаса.

Однажды, читая, Женя вдруг схватился за глаза: «Больно!» Мы отдохнули, и все снова пошло хорошо. Впоследствии мы стали делать перерывы посередине. Он, конечно, заметил, как я встревожился, и начал часто хвататься за глаза, чтобы изобразить глазную боль. Выдавал его лишь несколько театральный жест.

Книг для маленьких детей море разливанное, но плещется в нем сплошная макулатура. Популярность Чуковского и Маршака не случайна. Зря почти забыли довоенную Барто, кто бы ни сочинил те стихи. В прозе скапливались клубочком бесчисленные ежики и преобладали назидательные истории о хороших, по заслугам вознагражденных поступках. «Волшебное слово» – классика, но читать его невыносимо. Впрочем, Женя этот рассказ полюбил, особенно то место, где мальчик, выпрашивая у бабушки пирожок, говорит пожалуйста и растаявшая от нежности старушка восклицает: «Горяченьких захотел», – и пирожок дает. Мы бы не дали, но Женя вчуже порадовался за счастливца.

И Бианки, и Чарушин, и Пришвин (из которых лишь Пришвин – настоящий мастер) статичны и описывают эпизоды, а не действия; у них почти нет глаголов. На этом фоне я вполне разделял Женины восторги по поводу «Незнайки» (ах, если бы Носов не опозорил себя «Незнайкой на Луне»! В этой повести советский ребенок с изумлением взирает на язвы капитализма).