Футболку, джинсы и лифчик бросаю в стиральную машину. Стирать их вместе не рекомендуют, но выбора нет. От одежды сильно пахнет молоком.
Из кухни доносится детский плач.
Вот пусть Платон теперь проверит, каково это. Недалеко он от Оксаны своей ушел, та тоже от маленького внука держится на расстоянии…
Ладно, зря я Платона с Оксаной сравниваю. Платон дочку вырастил сам. Конечно, Ида Марковна ему помогала. Но Юлю Платон точно худшим событием в своей жизни не считал…
Быстро сполоснувшись в душе, набрасываю халат. После все-таки выбираюсь наружу. Поразительная тишина напрягает. Может, Костя успел вернуться?
А если нет?
Господи!… Надеюсь с Егором все в порядке?
Тут же ускоряю шаги, но замираю, едва повернув на кухню.
Яркий верхний свет погашен. Комнату заливает только янтарная подсветка шкафчиков.
Платон ходит вдоль окна и хрипло напевает колыбельную. Стоит ему дойти до серого волчка и отменного аппетита, как песня начинается заново. Похоже, Платон помнит только первое четверостишие.
С моим появлением Платон перестает петь и смотрит на меня через всю комнату. От его взгляда я тут же переступаю с ноги на ногу.
Платон аккуратно перекладывает Егора в шезлонг и даже закрепляет тот на качелях, стоящих в углу кухни возле дивана. Недолго изучает управление, потом нажимает на кнопку. Люлька оживает и принимается раскачиваться.
Комната наполняется жужжанием, и тишина больше не давит. Осмелев, подхожу чуть ближе.
— Ты его накормил?
— Да. Он все съел.
За несколько этих дней Егор привык сражаться с Костей, Юлей и даже со мной. А вот стратегии поведения с Платоном у него не было.
— Что ж… — перевожу взгляд на Платона. — Тогда я, наверное, пойду?…
Он снова смотрит на меня. Как долго? Я думала, он тоже смотрел на Егора.
Полумрак стер ядовитую зелень из его взгляда, и теперь я совершенно не могу понять, о чем он думает.
Сейчас глаза Платона не просто темные. Они глубокого зеленого цвета, будто зимний хвойный лес. А древесный, такой мужской, аромат его духов настойчиво и властно вытесняет сладкий запах молока.
Мы стоим слишком близко.
От опасной непозволительной близости начинает кружиться голова.
— Лея… — хрипло произносит он мое имя. — Ты сказала, что я не замечаю то, что находится прямо у меня перед носом. Что ты имела в виду? Чего я не вижу?
Именно сейчас я могу сказать ему правду.
Такую, какая она есть.
Рассказываю его губам, как долго бредила ими прежде, чем для меня стало возможным поцеловать его по-настоящему. Не таким детским скользящим поцелуем в щеку или лоб, как раньше. А таким, когда он не знал, кого целует, но не мог сдержаться, чтобы не поцеловать.
«Ты спросишь, за что и почему я тебя полюбила? Не знаю… А разве любят за что-то? По-моему, эти чувства сродни помешательству… Я так ждала, что они пройдут, хотя бы после секса. Но почему-то это безумие не проходит, и я все еще хочу тебя, все еще нуждаюсь в тебе».
Рассказываю его рукам, как хорошо мне было. Трогаю его, как скульптор-самоучка, что не может сдержать восхищения перед творениями великих мастеров.
Долгие годы Платон был для меня именно таким шедевром. Запретным и притягательным. Идеальным в своих недостатках, совершенным в своей недостижимости.
Вот почему я не устояла, когда он озвучил такое возмутительное и низкое предложение.
Он не знал, кто я.
Зато я слишком хорошо знала, кто он такой.
Платон вдруг перехватывает мой подбородок. Его удивленный взгляд мечется по моему лицу. В темно-зеленых, без единой искорки глазах изумление граничит с шоком.
— Ты смотришь, как в аэропорту. Как больше ни разу не смотрела!…
«Ты еще больше удивишься, когда я скажу это вслух. Я так устала молчать об этом…».
Сейчас… Сейчас я повторю это вслух. Только сделаю глубокий вдох…
И тогда же он сминает мои губы поцелуем.
Глава 22. Небо в алмазах
Меня буквально подбрасывает от прикосновения его горячего рта. Поцелуй отдается в теле взрывной волной немыслимого эквивалента.
Платон касается моих губ поочередно, то верхней, то нижней. Без напора. Пробует мой рот, как неизвестное блюдо. Словно не уверен стоит ли продолжать или может все стоит прекратить прямо сейчас.
А потом вдруг отстраняется.
На его лице смятение, но, уверена, в моих глазах шока еще больше — ведь он впервые поцеловал меня, потому что захотел.
МЕНЯ!!
Вот почему я не ответила на его поцелуй и вот откуда его неуверенность.
Я до сих пор стою, не дыша, не шевелясь, не моргая, и, кажется, мой пульс так и не возобновился. Я даже дышать боюсь, не веря в реальность происходящего.
Платон делает шаг назад.
Он уверен, что снова ошибся. Или что ему показалось.
Его зрачки расширяются, когда я обвиваю его шею рукой и прижимаюсь к его груди своей.
— Я растерялась… — шепчу ему в губы. — Продолжай…
