– Это что ж, штаны? – удивленно и озадаченно спросил Виктор Васильевич.
– «Бананы», – объяснил Виталий.
– Что-что? – не понял Виктор Васильевич.
– Джинсы, – нетерпеливо объяснил сын. – Американские. «Леви Страусс» фирма. «Бананы» – это самые модные… Она обалдеет.
– Кто? – рассеянно спросил Виктор Васильевич, разглядывая джинсы.
– Ну, она… Она вообще-то вся по фирме одевается. У нее дядя, что ли, за границей работает. Но все равно таких нету.
Виктор Васильевич укладывал подарок в пакет.
– Не понравились? – недоверчиво спросил Виталий.
– Да нет, ничего… Я при чем? Главное – чтоб ей понравились.
– Ей понравятся! – произнес Виталий убежденно.
– Скажи, а ты книжки любишь читать? – спросил вдруг Виктор Васильевич серьезно.
– Люблю, – с настороженностью в голосе ответил Виталий.
– Какую последнюю прочитал, не помнишь?
– Не помню, – сухо ответил Виталий.
– Ну а какая любимая, любимая книжка у тебя есть? Какая? – настаивал Виктор Васильевич.
– «Муму», – отвернувшись, ответил Виталий. – Кончай, говорит, Муму… Герасим не велел. – Он усмехнулся, распрямил плечи, посмотрел по сторонам, заговорил громче: – У моего отца этих книжек… Все полки заставлены… Я какую хочу, такую и беру… У нас с отцом дружба. Он меня понимает, я его. Он мне на следующее лето «Яву» обещал подарить. И подарит обязательно…
Виктор Васильевич молчал. А Виталий продолжал говорить:
– Я на этот подарок из‑за мотоцикла не стал просить. Дорого все-таки – и то, и это, да и мать… орет все время. А с отцом у нас порядок.
– Что куришь ты, он знает? – быстро и нетерпеливо спросил Виктор Васильевич.
– Знает, конечно, – спокойно ответил Виталий. – Чего тут такого особенного?.. У нас с ним по-честному, как говорится. Когда она в наш город приехала, в наш класс, к ней сразу все клеиться стали. Матрос сначала, потом Огурец… Мы ж трое друзья были с первого класса… А я хожу, глазами хлопаю. Он спрашивает: «Что?»
– Кто? – не понял Виктор Васильевич.
– Отец… Ну, я рассказал… Он тогда мне и сказал: «За красивых надо драться». Так ведь?
Виктор Васильевич не отвечал.
– Матрос больше к ней не полезет, – продолжал Виталий. – Огурец и подавно. Обещал деньги принести и не принес… Ну, я ему сделаю. Я к нему сейчас пойду.
– А потом?
– Потом – на день рождения.
– А если она твой подарок не возьмет?
– Возьмет, – без тени сомнения ответил Виталий.
– Ну а потом что?
– А что? Ничего, – хмыкнул Виталий. – Как говорится, она – моя, женский род…
Они вышли на железнодорожные пути, по которым ходили поезда. Сверху наваливался нетерпеливый вечер. Таращил светящийся глаз семафор.
– Матрос, Огурец, – тихо заговорил Виктор Васильевич. – У тебя тоже кличка есть?
– Да есть, – неохотно ответил Виталий.
– Какая?
– Лысый…
– Это почему ж Лысый? – почти обиженно произнес Виктор Васильевич и покосился на лохматую голову сына.
– Да я раньше, давно уже, кошатником был, – по-прежнему неохотно объяснял Виталий. – Лишаев нахватал один раз… Меня в больнице обрили… В школу пришел потом… В пятом классе еще. Все сразу – Лысый, Лысый…
– Лысый, – повторил Виктор Васильевич и еще раз покосился на сына.
Из‑за поворота с тяжелым медленным грохотом выползала сцепка из двух мощных электровозов с бесконечным хвостом груженных лесом вагонов. Густой прожекторный луч, не сумев добраться до них, рассеивался и терялся в сером воздухе. С электровоза их вряд ли видели, а может, и видели, потому что сначала дважды коротко, словно проверяя голоса, а потом бесконечно долго зазвучал его глухой утробный гудок.
Было уже совсем темно. Они подходили к тому дому на улице Мира, где утром Виктор Васильевич потерял Виталия.
– Слышь, Виталь, – серьезно и озабоченно говорил Виктор Васильевич. – Если он там, ты не дерись ни в коем случае. Вызови и поговорим. Или лучше я поговорю, объясню, понятно?
Виталий не отвечал.
– И родителям бы надо позвонить, слышишь? С самого утра ходишь. Мать-то волнуется небось… Ну, ты слышишь или нет?
– Да слышу, – недовольно ответил Виталий.
Он остановился у трансформаторной будки, протянул пакет.
– Нате, подержите. Я скоро, – сказал он и пошел к дому, но Виктор Васильевич остановил:
– У тебя сигарета есть?
Сын вернулся, протянул сигарету и снова пошел к дому.
Виктор Васильевич достал из кармана спички, открыл коробок и увидел, что на дне его, у стенки, лежит одна лишь спичка. Он с трудом вытащил ее, зажег быстро, прикурил и отбросил в сторону вместе с коробком. Потом прислонился к кирпичной стене будки, посмотрел на небо. В разрывах черных невидимых облаков вздрагивали редкие простуженные звезды. Он отошел от ледяной стены, ежась, поднял воротник пальто, походил – три шага туда, три обратно…
Какой-то шум, показалось, возник в подъезде, похожий на топот множества ног по дощатым полам, но сразу пропал. Он сделал еще пару затяжек, прислушался. Было тихо.
И вдруг он понял все, уронил подхваченную ветром сигарету и побежал в подъезд. Здесь было совсем темно. Он быстро прошел подъезд насквозь, задев что-то, что громыхнуло и покатилось дребезжа по полу, чертыхнулся, распахнул дверь и вышел на улицу. Пустая дорога была освещена неяркими, но частыми фонарями.
