– Как сколько? – пожал плечами Виталий. – Двое… вы и я…
– А вот и нет! – довольно засмеялся Виктор Васильевич. – Трое! Ты, я… и костер…
Виталий посмотрел на огонь, потом на Виктора Васильевича и сказал неожиданно:
– Тогда четверо.
– Почему? – удивился Виктор Васильевич.
– А луна… луна – четвертая…
Виктор Васильевич поднял голову, увидел неполную еще, остролицую луну и посмотрел удивленно на сына.
Потом было молчание. А потом Виктор Васильевич заговорил решительно:
– Знаешь, я тебя об одном деле попрошу… Я тебя вот о чем попрошу… Не называй меня на вы, хорошо? На ты меня называй…
Виталий молчал. Он поднял с земли щепку, бросил в огонь.
– Хорошо? – повторил Виктор Васильевич.
Но Виталий молчал. Смотрел в огонь.
– Хорошо?
Виталий поднял на него глаза.
– Ты… – Он замолк на мгновение. – Ты мо-а… мо-а… ма… – неожиданно стал заикаться он и снова замолк, переводя дух. – Ты мо-а… мо-а… Ты мой отец?
Потрескивал и дышал костер, а в остальном мире было тихо.
– Да, – давясь, ответил Виктор Васильевич.
– Приехал… – тихо заговорил Виталий. – Я знал, что приедешь… Я тоже, когда первый раз увидел – показалось, что видел тебя уже, только давно очень… А потом, знаешь, показалось, что это было у нас уже… Ну вот прямо знаю, что сейчас будет, будет, что сейчас будет… Понимаешь? – Он посмотрел на отца и заговорил громче: – Я знаешь когда первый раз подумал? Когда тебе про отца сказал… Ну, наврал все… Я специально придумал… Разозлился чего-то… Гляжу, а ты как-то сразу… Ну не знаю… я тогда подумал – отец… А это я наврал все. Нету у матери никого. Был один, давно уже… Алкаш-ханыга… Она его выгнала. Я и не помню его почти. А так нету… И не водит она никого, честно…
Виталий замолчал, посмотрел на огонь, потом на луну, потом на отца.
– Ты пойдешь домой сегодня?
Виктор Васильевич не отвечал, смотрел в огонь.
– Да я понимаю, – вздохнув, произнес Виталий. – Сразу трудно… А она пустит, вот увидишь… – Он снова замолчал, покачал головой, соглашаясь с какими-то своими мыслями. – У тебя правда сын был другой?
Виктор Васильевич помотал головой:
– Не, соврал я тебе, извини… Слышал, как рассказывали… А как бы ты со мной пошел?.. Не было у меня никого… И нету… Ты один…
Сын помолчал и улыбнулся виновато:
– А я думал, ты из‑за него меня Виталием зовешь… Я и молчал… Тогда и подавно… Ты теперь меня моим именем зови, хорошо? А то все – Виталь, Виталь… Хорошо?
Костер затихал. Виктор Васильевич молчал, не двигался.
– Хорошо? – повторил паренек, глядя на Виктора Васильевича, и прибавил, показав пальцем: – У тебя кровь на щеке, обцарапался где-то…
Виктор Васильевич провел ладонью по щеке, медленно поднялся и пошел к речке. Там он присел на корточки, зачерпывал горсть за горстью воду и с силой прижимал ладони к лицу.
Виктор Васильевич сидел у костра с мокрым уставшим и безразличным лицом. Он съежился как-то, стал вдруг маленьким и жалким, почти таким же, каким был совсем недавно этот паренек.
А паренек, нагнувшись, подбирал с земли мелкий горючий сор и бросал его в огонь.
Шальной холодный ветер вырвался из‑за поворота реки, зашумел в кустах, поднял старые листья, взъерошил волосы на голове паренька. Он поежился.
Виктор Васильевич медленно покосился на него, стянул с головы шапку, закрыл ею свое лицо.
– Ты чего? – спросил паренек, выпрямившись.
По вытянутой шее Виктора Васильевича катнулся и гукнул кадык.
– Чего ты? – повторил паренек встревоженно.
Виктор Васильевич с силой провел шапкой по лицу так, будто хотел содрать кожу, посмотрел на паренька и неожиданно нахлобучил шапку ему на голову.
Тот отпрянул, хотел тут же снять ее, но Виктор Васильевич остановил.
– Попробуй сними! – пригрозил серьезно он.
И паренек так и остался сидеть, смирный и тихий, в этой явно великоватой ему шапке.
Было тихо, совсем тихо.
– Пойдем? – спросил паренек.
– Пойдем, – согласился Виктор Васильевич.
Но не вставали. Было тихо…
И вдруг все ожило, заволновалось: где-то поезд загудел и застучал, отсчитывая торопливо рельсовые стыки, ветер зашумел по пустым огородам, поднимая холодную пыль; чей-то пронзительный и тревожащий душу долгий свист возник ниоткуда, а луна, половина ее лица, одни глаза, не прикрытые невидимой тучей, забегали нервно и раздерганно по серому рябому телу реки…
И в это мгновение они подались почти незаметно друг к другу и прижались плечом к плечу. Так было теплее.
Костер взмахнул мгновенно возникающими языками, как ладонями, и словно сказал что-то шепотом.
И тут же все стихло. Поезд затаился где-то, ветер пропал, луна очистилась и стала прежней, усталой и скорбной, река остановилась. Они сидели рядом, плечом к плечу, смотрели в костер.
Ладони пламени тоже сразу пропали. Костер покойно затихал, серел. Лишь иные места на его теле были еще довольно яркими, они мерцали, дрожали мелко, успокаиваясь от недавней боли, – тише, тише, тише…
Туман, туман упал на Васильево Поле – на преющий в теплом воздухе пахучий зернистый снег, на покойные дома и домики, на деревья с потными стволами и ветками.
