Иван дернул висящий сбоку от двери витой шнур, послушал звонок колокольчика и взглянул на стоящего рядом Шишкина. Тот одобрительно кивнул. В доме никто не отозвался, и Иван толкнул дверь. Она оказалась запертой. Он дернул шнур во второй раз – посильнее и в третий – уже чересчур сильно, потому что шнур оборвался.
– Одну минуточку, Иван Васильевич, – попросил Шишкин и побежал к большим окнам дома, забранным толстыми решетками, пытаясь заглянуть внутрь.
– Что ты, как пацан, ей-богу! – недовольно сказал Новик, снял с пояса ручную бомбу, стукнул ручкой о каблук, положил бомбу под дверь и отбежал.
Шишкин присел, заткнул уши указательными пальцами и устало и привычно стал считать вслух:
– Один, два, три, четыре, пять…
Раздался взрыв.
В большой, пронизанной солнечным светом столовой за длинным столом сидела мисс Фрэнсис Роуз. Она ничем не выдала своего волнения, когда вошли Новик и Шишкин. Она словно не видела их, продолжая собирать маленькой ложечкой размазанную на тарелке овсянку. Новик внимательно рассматривал ее. Она была маленькая, худенькая, рыженькая, и бьющий из окна солнечный свет делал ее почти прозрачной. Иван впервые видел такую девушку и, кажется, робел.
Шишкин сделал шаг вперед, поклонился и громко объявил:
– My master, Russian general Ivan Novikov, is sorry for interrupting your breakfast[14].
Мисс Фрэнсис вскинула головку и, глядя сквозь Шишкина и Ивана, ответила:
– We can go on with it together. My name is Frances Rose.
Она повернулась к слуге и отдала ему негромко распоряжение.
– Приглашает к столу. Ее зовут Фрэнсис Роуз, – перевел Шишкин.
Новик понимающе кивнул и, вытерев ладони сзади о гимнастерку, сел за стол.
– Иван, – назвал он свое имя, почему-то волнуясь.
Слуга принес кашу, тосты и чай с молоком и поставил перед Новиком.
– А ты чего же, Шишкин? – удивился Новик.
– Не надо, Иван Васильевич, я сыт, – отказался Шишкин, стоя сбоку от Новика с выправкой и достоинством хорошего слуги.
Фрэнсис открыла дверь.
– Your bedroom.
– Спальня, – перевел Шишкин.
– Годится, – одобрил Новик большую спальню с широкой кроватью под шелковым пологом.
– Your bathroom.
– Ванная комната.
– Чего? – Новик удивленно смотрел на ванну, умывальники, унитаз и биде.
– Баня, – упростил Шишкин.
– Попариться – хорошо! – обрадовался Новик.
Он намылил голову, сидя в заполненной пеной ванне, прикрыл глаза, откинулся назад и тут же заснул, как ребенок, – мгновенно и сладко.
Большие напольные часы пробили полдень. Шишкин и Фрэнсис прямо и чинно сидели на разных концах огромного гостиного дивана.
– Он спит уже три часа, – неуверенно улыбнувшись, сказала Фрэнсис.
– Он не спал до этого пять ночей, – спокойно объяснил Шишкин.
– Но, может, тогда вы подольете ему горячей воды, он же может простудиться!
– Он не простудится.
– Почему вы так считаете?
– Потому что он не может простудиться.
– Но разве он не такой же человек, как все?
– Он не человек, мисс Фрэнсис, – уверенно и спокойно ответил Шишкин.
Она повернула удивленное лицо.
– А кто же он?
– Он – кентавр.
Фрэнсис опустила голову и покраснела вдруг, но Шишкин не заметил этого.
– Ой! Уй! Замерз! Задубел! – раздались из ванной вопли Новика. – Шишкин! Где тут горячая? Ой!
Теперь на том же диване посредине сидел один Иван. В одной руке он держал большую дымящуюся сигару, в другой сжимал широкий хрустальный стакан, в котором было виски с кубиками льда. Иван улыбался от полноты жизни и время от времени с уважением поглядывал на вертящийся под потолком вентилятор.
Фрэнсис стояла около большой американской радиолы и перебирала пластинки. Шишкин застыл за спиной своего господина.
– Слышь, Шишкин, как бы мне ее попроще называть? – спросил Новик, задрав голову. – А то не запомню никак.
Шишкин задал этот вопрос англичанке.
– Fanny, – ответила она.
– Фанни, – повторил Шишкин.
Иван нахмурился.
– Не, Фанни не пойдет. – Он опрокинул в рот содержимое стакана и громко захрустел льдом.
Англичанка поставила пластинку и опустила иглу. Громко запели трубы, зазвучал марш из «Аиды». И Новик вдруг встрепенулся, вытянулся, напрягся, ноздри его раздулись, как в бою.
– Шишкин! Что это?.. – спросил он отрывисто.
– «Аида», Иван Васильевич, опера Верди, – довольно меланхолично ответил Шишкин.
Но Новик не слышал. Он вскочил и заходил быстрыми кругами по гостиной в необъяснимом волнении. Фрэнсис смотрела на него удивленно и радостно. Шишкин же выглядел привычно спокойным. Марш кончился, зазвучала партия Амнерис, и ее Новик слушать не стал. Он обессиленно плюхнулся на диван, обхватил голову руками и повторял, качаясь:
– Это что ж такое?! Что ж такое! Ох и Аида…
Шишкин выразительно посмотрел на Фрэнсис и пожал плечами.
– Centaur.
– Centaur… – шепотом повторила англичанка.
Ночью Иван проснулся, выскочил из-под полога голый по пояс, в белых подштанниках и, похоже, хотел справить малую нужду, но увидел наборный паркет, китайскую вазу в углу и вспомнил, что спит не в своей стоящей в джунглях палатке. Он усмехнулся и, шлепая босыми ногами, пошел искать сортир.
Открыл первую дверь и увидел ее.
