– Ну! – закричал неизвестный. – И после этого ты…
– Он сказал мне это на фарси, – тихо объяснил Коля. – Я рассказал это дедушке Амриддину, и он стал собирать меня в дорогу.
Неизвестный засмеялся:
– Так, может, ты приехал сюда, чтобы народ в веру свою затягивать?
– Я не знаю, – тихо сказал Коля.
– А я знаю! – закричал неизвестный. – Знаю, что ты сейчас перекрестишься!
Коля помотал головой, виновато улыбаясь.
– Но ты хотя бы просто перекрестись, для меня! Просто, понимаешь?
Он схватил Колину ладонь, с силой свел пальцы в щепоть, но тот вдруг вырвал руку и оттолкнул его.
И мгновенно неизвестный выхватил из-под мышки пистолет и навел в Колину грудь.
– А так? Так – перекрестишься?
Коля попятился, испуганно глядя на оружие.
– Теперь я понимаю, что Леха имел в виду, когда предателем тебя назвал. Ты не только Родину, ты веру нашу предал… Коля Иванов, Коля Иванов… Коля Иванов, родной, я умоляю тебя, я на колени готов стать, только… – заговорил неизвестный со слезами на глазах, наступая и не сводя дула с Колиной груди. – Я не хочу убивать тебя, клянусь, но, если ты…
Коля остановился, и неизвестный остановился.
– Если ты…
– Нет…
Из ствола вылетело пламя, и только потом громыхнул выстрел. Пуля отбросила Колю к стволу ветлы, и он вцепился в ее корявую кору. Пуля пробила рубаху и проломила грудную кость, в отверстой груди что-то глубоко и редко вздыхало, успокаиваясь. Ноги отказывались держать его, и он держался руками, обламывая кору и оседая. Он улыбался, глядя прямо перед собой. Оставляя на дереве широкий кровавый след, Коля опустился на колени и ткнулся головой вперед, как делал это в своих мусульманских молитвах, и застыл так, умер.
– Коля-я! – послышался от деревни голос тетки Сони.
Неизвестный оглянулся, побежал к реке и на ходу бросил пистолет в воду.
– Колян! – закричал от деревни Федька.
Туман был непроглядно густым.
Неизвестный вбежал в реку, окунул руки, плеснул пригоршню воды в лицо и побежал прочь вдоль берега. Но, споткнувшись обо что-то, упал, быстро поднялся и остановился…
– Ко-оля-я! – звала тетка Соня.
– Коля-ян! – звал Федька.
– Колю-юня! – звал крестный.
– Абдалла! – звала Верка.
– Абдула! – звали аржановские.
И никого не было видно в этом тумане.
Обхватив голову руками, сидел у погасшего костра неизвестный и, раскачиваясь из стороны в сторону, то ли выл, то ли стонал.
Вязнущие в густом тумане голоса, короткое гулкое эхо, вой неизвестного и шум близкой реки – все это перемешивалось и звучало едино, словно первая молитва Богу, о существовании которого аржановские только теперь и узнали, Богу суровому и милосердному.
Cамолет свалился на голову – беззвучно выпал из низких немых облаков, растопырив, как кошка лапы, колеса шасси. Грузно ударившись о мокрый бетон, он взревел, жалуясь и страдая, но скоро замолк, помертвев, став просто железом.
Незамедлительно к его толстому боку прилепились два трапа, и по заднему стали спускаться немолодые, но стройные, хорошо одетые, с мягким загаром на лицах, улыбающиеся господа, которых дожидался внизу длинный аэропортовский автобус; передний трап оставался пустым. Тому, кто должен был выйти из открытой двери первого салона, предназначался стоящий прямо у трапа розовый «Роллс-Ройс», изящный и церемонный.
Но почему-то из первого салона никто не выходил…
За «Роллс-Ройсом» стоял огромный, черный, с тонированными стеклами, несколько зловещий «Шевроле-Субурбан». Рядом прохаживались и недружелюбно поглядывали по сторонам широкоплечие парни со стрижеными затылками и устрашающе мощными шеями – все в черных двубортных костюмах. Поставив ногу на подножку «субурбана», что-то кричал в трубку мобильного их начальник – пожилой, седой, пунцоволицый. Он кричал и от крика еще больше пунцовел лицом.
А из первого салона так никто и не выходил…
Седой кричал, парни нервничали, напряжение росло. Только господа из второго салона продолжали улыбаться и смотреть на пустой трап, на парней, на «Роллс-Ройс». Иностранцы – они улыбались даже тогда, когда седой вдруг громко и хлестко выматерился…
И одновременно в темном овальном проеме появился тот, кого все ждали. Это был мальчик… И это ему предназначался розовый «Роллс-Ройс», и это его собирались охранять бравые секьюрити, и это к нему бежал Седой с невесть откуда взявшимся огромным букетом цветов в руках…
Выходил он как-то странно, боком, словно не желая этого делать, – его буквально выдавливал сзади здоровенный охранник с коротким ежиком рыжих волос, в маленьких черных очках.
Невысокий, хрупкий, он был очень красив, этот мальчик или, точнее, юноша, похожий на мальчика. Его можно было бы даже назвать смазливым, если бы не глаза – не по годам серьезные и усталые. Он был одет в нелепую красную курточку с вышитыми золотом на нагрудном кармане тремя горными вершинами, в узкие короткие брюки и в большие, похожие на клоунские, ботинки.
Загадочный юноша задержался на верхней площадке трапа, вдохнул сырой, пахнущий жженым керосином воздух, криво улыбнулся и легко и беззвучно, словно полетел, побежал вниз.
