Мерфи вздохнул и, сунув наушники в уши, включил плеер, с затаенной болью сквозь ресницы наблюдая за братом. Такой хрупкий и почти нежный на первый взгляд, на поверку Нарви Локинсон оказывался совсем другим. В тонком теле дремала сила, под языком он всегда держал пару колючек, которые безжалостно и точно вонзал в шкуру провинившегося. Он крайне редко и неохотно прибегал к насилию, больше полагаясь на слова, подобно отцу. Когда им было тринадцать, Мерфи считал того слабаком и тряпкой, раз он старался уйти от конфликта или решить дело словами. Мерфи, читавшему взахлеб комиксы и рассказы о супергероях, отец казался бесхарактерным трусом. Когда он поделился своими мыслями с Нарви, тот только покрутил пальцем у виска и демонстративно избегал общества брата целый месяц, а потом Мерфи стал свидетелем небольшой ссоры. Чей косой взгляд на визжащего, словно поросенок толстого капризничающего ребенка не понравился его папочке, Мерфи до сих пор не знал, но у него самого зачесались кулаки, когда эта пародия на человека лениво подгребла к отцу и, цедя слова через губу, посоветовала убраться подальше «задохлику и его выблядкам». Он до сих пор помнил, как побледнел отец, а Нарви стиснул его, Мерфи, руку, но то, что было потом, перевернуло все его представления об отце и мире. Потому что отец не полез в драку, как это, несомненно, сделал бы Мерфи. Он не ушел, но всего парой едких, очень холодных и колючих замечаний превратил наглого, полного раздутого самомнения мужчину в жалкого типа с трясущимися губами. В тот вечер Мерфи, ошарашенный и подавленный увиденным, был непривычно тих и спокоен. Забравшись под одеяло, он пролежал так до поздней ночи и думал-думал-думал. А утром вышел на кухню и, обняв отца, уткнулся лицом ему в грудь, молча прося прощения за сомнения и нехорошие мысли о нем. Что-то сдвинулось в нем в тот момент, когда руки отца легли ему на плечи. Такие теплые, тяжелые, невероятно сильные. В них можно было спрятаться от всего на свете. Они обещали защиту, поддержку, любовь. Все то, что нужно человеку, чтобы чувствовать себя за каменной стеной. С тех пор прошел не один год, но Мерфи до сих пор восхищался отцом. Они оба восхищались. Просто у каждого из них были на то свои причины.
Нарви был очень похож на папу. Внешностью, привычками, рассуждениями. Истинный сын своего отца – он, тем не менее, не мог похвастаться тем, что был его любимчиком. Отец никогда не выделял никого из них. Мерфи не сильно интересовали причины, а вот Нарви, начитавшись умных книг, заявил как-то, что, возможно, дед, которого они никогда не видели и о котором отец никогда не говорил, со своим отпрыском обращался не очень… хорошо. Мерфи кивал, слушая его, а потом звал поиграть в компьютерную игру или прошвырнуться по району. Нарви обычно соглашался. У обоих была куча приятелей и знакомых, и время уходило быстро и весело, но все меняется рано или поздно. Разговоры стали другими, интересы – тоже. Замусоленные номера «Плейбоя» нашли свое место под кроватями, а на стенах рядом с постерами из «WarCraft» появились фотографии полуобнаженных девушек, коими посмеивающийся Тони снабжал их регулярно, пока отец не видит.
Когда случился первый сбой, Мерфи не знал. Не помнил просто. Может, когда понял, что проводить время с братом ему нравится больше, чем в шумной компании малознакомых девиц, готовых на все? Или когда поймал мечтательный взгляд главного тихони школы, обращенный на смеющегося Нарви? Или когда увидел, как Тони Старк целует отца? Не сказать, что последнее сильно шокировало Мерфи, к тому времени уже успевшему поставить парочку экспериментов с собственной ориентаций, да и Тони давно стал членом семьи, но увиденное снова перевернуло его жизнь и вовсе не так, как думалось. Нет, он не стал относиться к отцу или Старку как-то по-другому, просто в его жизни появилось вдруг что-то еще.
