– Сажайте, – донесся голос из темноты откуда-то справа и сзади, из угла возле входа и окна, завешенного тяжелыми шторами. Скорее всего, тут было сумрачно даже днем.
Богдана посадили на стул перед столом так, чтобы свечи горели прямо напротив него. Его колени, лицо и руки освещались колышущимся, тусклым светом. Пламя трепетало, хотя дуновения ветра он не ощущал. Цепи приковали к стальным кольцам в полу, дернули, затянули. Конвой вышел. Все это было проделано быстро, отточенными движениями, уверенно. Эти люди не раз и не два делали данную работу. Они в ней являлись профессионалами, как Богдан – в своей. И тут ему стало страшно. Нет, он не боялся боли, пыток и смерти. По крайней мере, считал, что сможет их стерпеть до каких-то пределов, на которые способен выносливый человек. Он не раз прикидывал, что сможет вытерпеть, а что – уже нет. Иллюзий на этот счет Богдан не питал – тело человека, даже такого закаленного, как он, имело свои пределы, и спустя какое-то время его вынудили бы говорить все, что угодно, и подтверждать все, что нужно, ради того, чтобы пытка остановилась. Но он, как стражник, предполагал, что допрос такого рода необходим, как правило, для двух целей: получения верной, объективной информации и запугивания. Пугать его, как он считал, незачем. Сдался добровольно, все рассказал. К тому же Богдан являлся известным ветераном, который долгие годы служил верой и правдой Кракону. Что здесь даст устрашение? А вот правдивые слова и ужасающие, сводящие с ума пытки – в мыслях Богдана эти понятия расходились. Здесь нужна некая грань, на которой человек уже не в силах терпеть муки, но еще не готов нести все, что угодно, а способен рассказать что-то связно и четко. Некая очень зыбкая грань.
Но вот общение в темной комнате с загадочным человеком, стоящим за его спиной, не показывающим лица, в ночное время, когда все достойные и нормальные люди спят... Это, по крайней мере, странно. Неужто время настолько им дорого? Это как раз холодило нервы ветерана, пробуждая в душе зачатки страха. Почему так, а не иначе? Они что-то знают? Догадываются?
«Чертово колдовство», – пронеслась в голове яростная мысль. Видимо, он недооценил возможности яснооких, и они что-то смогли разнюхать.
– Богдан, – голос доносился из-за спины, из темноты – полный чувства пренебрежения, смешанного с усталостью и укоризной. Живой, размеренный, холодный и злой голос, присущий человеку, которому наплевать на других. – Ты лжец.
Богдан дернулся, но не смог повернуться к говорящему лицом. Цепи были хорошо натянуты и закреплены в полу, держали надежно. Даже слегка изменить положение тела оказалось сложной задачей.
Человек, ведущий допрос, сделал пару звучных в темноте шагов и остановился точно сзади.
– Молчишь? – тот, кто стоял за спиной, вздохнул, словно от огорчения, и сделал еще пару шагов. Он не приближался и не отдалялся, прохаживался там, где его невозможно было разглядеть. – Думаю, я помогу тебе в твоем рассказе, – раздался усталый смешок разочарованного жизнью человека. – Начну с того, что твоя дочь...
Тут говоривший сделал характерную паузу, и Богдан ощутил, что его бросает в дрожь, трясет, на лбу проступила испарина. Он напрягся, пытаясь как-то повернуться, увидеть собеседника, взглянуть ему в глаза. Хотел узреть своего противника, понять, что тому известно. Он настолько сильно привык сражаться, не отводя взгляда от врагов, что происходящее приводило его в бешенство. Но стальные цепи держали крепко, и все потуги освободиться не давали желаемого результата. Лишь кожа на руках, ногах, шее и пояснице, там, где ее касался кованый металл, болела все сильнее от его стараний.
– Твоя дочь, – повторил голос, – мы знаем, она... Колдунья!
Бугай где-то там, в глубине своего сознания, подозревал, что услышит нечто подобное, но не хотел в это верить. Отказывался принять то, что городскому чародею и армии его яснооких понадобилось всего несколько часов, чтобы разобраться в ситуации. Руки затряслись в бессильной ярости, кулаки сжимались и разжимались. Он напрягал мышцы, пытаясь высвободиться. Тщетно. Лишь пульсирующая боль расходилась по всему телу от мест, где плоть сражалась со сталью.
– Да, неприятно, – прошептал холодный голос. – Неприятно.
Он словно издевался, смеялся над Богданом. Кто? Кто этот ублюдок, и что он себе позволяет? Это допрос, пытка, что это такое, бездна его побери? Что?
– Думаешь, сможешь порвать эти цепи, Бугай? Хвалю. Столько ярости. Столько злобы. Столько простой, грубой физической мощи, – он снова смеялся над ним. Холодно, жестоко, мерзко. – Я наслышан о твоих подвигах, ветеран. Наслышан, о, да. Ты ведь настоящая легенда. Так? Это правда?
Дыхание участилось, ярость обуревала Богдана, пот застилал глаза, не давая видеть. Он пытался высвободиться, посмотреть на говорившего. Разорвать цепи, вскочить, схватить его, прижать к стене и выяснить, что им известно и что с его девочкой.
