– Нет, нет…– Бугай шептал это уже тихо, повторяя раз за разом, без остановки, а из глаз текли слезы, которые остановить он был не в силах. Где-то там, в груди, где билось его сердце, откуда накатывали волны ярости, теперь была пустота, холодная, безжизненная. Казалось, он физически ощущал ее, давящую и стремящуюся вырваться наружу. Разум затуманился от этого бессилия, от ощущения безысходности, бессмысленности бытия, никчемности всего окружающего и происходящего.
Силы покинули его, он обмяк в цепях, повторяя вновь и вновь:
– Нет...
– Папа, – услышал ветеран сквозь подступающий бред и безумие. – Папочка.
Это были ее слова, красивый девичий голос Росении, его дочки, одной из тех немногих, ради кого он существовал на этой земле. Той, которая не позволяла ему погрузиться с головой в бред своих кошмарных снов и ужасы воспоминаний, не совершить глупость на очередном задании. Не умереть.
«Боги, она здесь! Этот ублюдок, кем бы он ни был, не лжет – она у них».
– Папа, все хорошо. Ты будешь жить, и я тоже. Все будет хорошо.
Через бред, накатывающую волнами боль и наваливающееся откуда-то изнутри сумасшествие он почувствовал, как к плечу прикоснулась маленькая теплая рука девочки...
Богдан медленно приходил в себя. Начинал ощущать каждый участок своего избитого тела. Болело, казалось, все. И вряд ли он отправился к предкам, раз ему так больно. Как говорят – жив и коптит небо. В голове гудело так, словно по ней вчера били что было сил. Да так оно и было, бездна забери их всех! Спину обжигала боль, просторная рубаха, накинутая на него, прилипла к телу. Это могло значить только одно, кровь запеклась. Болели бока, руки и ноги – там, куда приходились бессчетные удары.
Внутренности выворачивало, сдавливало в спазмах, его мутило и тошнило. Голова кружилась, как после знатной попойки, а скорее, как от того, как на ней от удара трескается стальной шлем, а ты остаешься жить.
Мерзкий запах бил в ноздри. Глаза ничего не видели. Неужели ослеп? Но тогда бы горело лицо от того, что ему выкололи глаза. Но этого он не чувствовал. Значит, вокруг – темнота.
Когда Богдан более-менее осознал себя, то понял, что валяется, свернувшись калачиком, на гнилой соломе. От холода тело дрожало, что причиняло еще большую боль. Ветеран попытался двинуться, дотронулся до лица. Руки нащупали рядом какую-то липкую лужу. Да, его рвало здесь. Попытка отползти не увенчалась успехом. Спина уперлась в леденящий и скользкий камень. Он попытался распрямиться – тоже безуспешно. Камера была столь маленькой, что ни лежать, ни стоять в полный рост здесь было невозможно. Даже по диагонали он не уместился бы.
«Только уродец, карлик смог бы расположиться здесь с удобством», – подумалось Богдану. Хотя о каком комфорте можно говорить, когда ты мочишься под себя и валяешься в испражнениях, своих и чужих, оставшихся от прошлых «постояльцев»?
Отхожее место – дырка в углу, нещадно смердящая. Все вокруг него измазано и испачкано. Солома, в лучшем случае, отсырела и прогнила. В худшем – это не просто влага, а плесень, моча и рвота. Вонь, невероятная, невыносимая, столь ужасная, что к ней вряд ли удастся привыкнуть.
Он попытался вспомнить, что было до этого, как он оказался здесь, и на глаза накатились слезы. Все напрасно. Росена у них. Боги, проклятие той ведьмы из ранней юности настигло его. Пришло так и тогда, когда он меньше всего ждал. В самый обычный, если не сказать, хороший, светлый день жизни, появилось из ниоткуда. И ударило по самому больному, дорогому. Нанесло столь сильный удар, что не описать словами.
Он заплакал, стон вырвался из его горла. Судороги прошли по спине.
Богдан сжался на куче соломы, пытаясь сохранить хотя бы немного тепла, плакал, стараясь делать это как можно тише, и думал, насколько боль в голове и теле позволяла это делать.
Росенка
