Я в сотый раз прокручиваю в голове кадры из жизни: вот момент появления Руслана на свет, вот он идет в школу, вот мы разводимся с Алиной и решаем, что сын останется с ней. А потом… потом я почти выпилился из жизни Руслана, окунувшись с головой в работу и довольствуясь лишь редкими встречами по праздникам. Тогда мне казалось, что я все делаю правильно. Бизнес развивался семимильными шагами, глупо было упускать возможности. Хотелось большего, хотелось еще и еще, а за каждой покоренной вершиной открывалась новая. И эта пирамида не заканчивалась.
Я верил, что сын вырастет и поймет меня, похвалит, займет свое законное место рядом со мной по правую руку, а со временем и вовсе возьмет бразды правления на себя. Его увлечения я не воспринимал всерьез. Да и узнал о них сравнительно недавно, когда уже было поздно.
Может, уделяй я в свое время сыну больше внимания – и не случилось бы всего этого. Может, смог бы отговорить, увлечь другими интересами. А теперь оставалось лишь винить себя и молиться.
Руслан не выходил из комы три дня. Трое длинных изматывающих суток. Врачи не давали никаких надежд, бессильно разводя руками. Как бы далеко ни шагнула наша медицина, но в некоторых случаях она по-прежнему оставалась бессильной. Все, что могли сделать, они сделали. Оставалось только ждать.
В офисе за эти дни я появлялся, наверное, раза два. Слава богу, все важные контракты были заключены на прошлой неделе, а с рутиной неплохо справлялся мой зам.
– Я принесла тебе кофе. И булочку. Поешь, – протягивает пакет Воробушек.
Она вместе со мной дежурит здесь уже третью ночь. Следует тенью, приносит еду, подбадривает, отвлекает разговорами. Домой я ее не отпустил. В связи с последними событиями ей там делать нечего. Отчим ее так просто в покое не оставит. В тот вечер Тимур наглядно продемонстрировал, что церемониться с падчерицей не намерен и деньги будет возвращать любыми путями, поэтому пока ей опасно ехать домой.
О том, что это не единственная причина, по которой Воробушек рядом, я пока старался не думать.
– Спасибо. Оставь на столике, – киваю благодарно, но Лиля осуждающе качает головой и достает из пакета стаканчик.
– Пей.
Спорить нет ни сил, ни желания. Машинально беру у нее из рук кофе и делаю глоток.
– Багиров? Где Багиров? – раздается из коридора встревоженный голос медсестры. – Ваш сын пришел в себя.
Многотонная плита, что давила на плечи непосильным грузом все эти проклятые трое суток, сваливается с плеч. Я откидываю назад голову и впервые за долгое время выдыхаю с облегчением.
Очнулся!
С трепетом захожу в отделение реанимации. Руслан лежит с открытыми глазами, уставившись бесцветным взглядом в потолок. Вокруг головы куча проводов, весь перебинтован, как мумия.
Сажусь напротив.
– Привет, – здороваюсь тихо.
Так много всего хотелось сказать ему, когда он был в коме, столько мыслей, слов, извинений крутилось в голове, а сейчас, когда Руслан, наконец, очнулся и может слышать, все начисто выветрилось из памяти.
Просто смотрю на похудевшее, обросшее щетиной лицо и молчу. Перевариваю радость от осознания, что худшее позади. Если очнулся, значит, будет жить, а если будет жить, то все остальное неважно.
– Как ты себя чувствуешь?
Руслан медленно поворачивает голову в мою сторону. Видно, что зрение не до конца вернулось к нему и взгляд еще плохо фокусируется.
– Хреново. Сколько я здесь? – спрашивает хрипло.
– Трое суток.
Сын задумывается. Я не тороплю его с разговором. У нас еще будет возможность побеседовать, а пока пусть просто постепенно приходит в себя и поправляется.
– Я не чувствую ног, – морщится он.
– Это временно. У тебя поврежден позвоночник. Чувствительность вернется, но не сразу. Самое главное, что ты живой. Цел. За лечение не переживай. Я найду самых лучших специалистов, они поставят тебя на ноги в самые кратчайшие сроки.
– Врач сказал, что все это время ты был здесь. Это правда?
– Да, – отвечаю коротко.
– А как же офис?
– Ты мне важнее.
В обычное время мы забываем говорить такие простые вещи близким людям. Стесняемся, не считаем нужным. И только в критических ситуациях понимаем, как были неправы. Как необходимы порой эти слова тем, кто рядом.
Руслан грустно улыбается, молчит, а после неожиданно искренне добавляет:
– Спасибо, пап.
– За что?
– Не знаю. За то, что ты здесь. Что рядом. Что не осуждаешь.
– Я тебя чуть было не потерял.
– Знаешь, о чем я думал в тот момент, когда понял, что мне конец? – хрипит он надрывно. – Что не успел помириться с тобой. Я не хотел так, прости.
Как бы я ни крепился, против воли на глазах выступают слезы. Очень тяжело видеть своего ребенка в таком состоянии. И пусть я был хреновым отцом, но любить Руслана никогда не переставал.
Сдавливаю переносицу двумя пальцами, зажмуриваясь, но сдержать предательскую влагу в глазах все равно не получается. Она бежит двумя обжигающими дорожками по щекам.
– И ты меня прости, – поджимаю губы. – Я виноват перед тобой гораздо больше. Жаль, что не понял этого раньше.
– Извините, но вам пора! – показывается на пороге медсестра в белом халате, напоминая о времени.