— Какой же кураж? — зло кричал Шестаков Прокоп. — Увели ведь попа-то…
— Сам он сбежал, попишка-то… А она тут экий кураж развела! — кричал Трофим.
Один по одному оборачивались мужики к Трофиму. А Трофим еще больше разошелся.
— Клевету-то зачем же понапрасну пускать? — тыкал он пальцем в сторону попадьи. — Одно дело — перетрусил батька, сам сбежал, а друго дело, ежели б увели его…
Мужики окружили Маврина, стали допрашивать его. Видно, почуяла попадья что-то неладное — подалась она потихоньку к своему крестовику.
Как только подошли к сборищу староста с писарихой, десятские вынесли из потребиловки стол и скамью. Установили «присутствие» тут же у крыльца, прямо на земле. Кроме старосты и Лены на скамью примостились брательники Хоромных и Морозовы.
— Ну, тихо, мужики! — крикнул Ваня.
Общество как следует и не знало, по каким делам сход. Думали, из-за разгрома волости, богомолы говорили — насчет попа…
Говорили еще: прибыл в село сын Отесова и перед миром будет речь держать.
— Тихо там, бабья команда! — зычно крикнул староста. — Слушайте все приказ.
Круто повернулся Ваня к писарихе:
— Читай, Лена!
Общество враз угомонилось.
— «Приказываю немедленно представить мне в штаб, в село Колыон, пять человек заложников», — читала Лена приказ.
Ваня приклонился к Морозову и сказал:
— Может, лучше бы милицейских позвать?
Нахмурился Морозов:
— Понадобятся — позовем. Лена уже дочитывала приказ:
— «…заложники будут расстреляны поголовно».
Приподнялся Ваня, оглядел народ:
— Ну вот, гражданы мужики, обсуждайте промеж себя.
— Еще раз прочитать!
— Яснее, Лена, читай!
— По разделеньям читай! — выкрикивали мужики.
— Тихо, граждане, читай давай!
Мир опять замер. Так стало тихо, что в перебоях голоса Лены был слышен каждый вздох в толпище.
Как только прочитала Лена второй раз приказание капитана Амурова, выступил вперед Иван Бастрыков.
— Это просто надсмешка! — крикнул он. — Как это можно поймать Отесова голыми руками?
Трофим Маврин стоял в окружении курских мужиков.
— Пишут черт-те знает что, — потрясал он бородой.
Бабы разволновались пуще мужиков. Карпеева супруга, тетка Матрена, засуетилась как ошалелая:
— Ищи его, Отесова, как ветра в поле…
Издавна так повелось на сходках: доложит староста или писарь какое дело на обсуждение, и общество час-другой погалдит. Галдят человек десять одновременно, и каждый норовит перекричать другого. А когда вдосталь почешут языки первые охотники, говорить начинают самостоятельные хозяева. Этих слушают уже как решителен.
Старостино дело на сходе только подначивать.
— Стало быть, пять человек от нашего общества, — разъяснял Ваня приказ.
— Шутка сказать, пять человек под расстрел… — руками разводил Каштанов Михаил. — Кто это поедет на верную смерть?..
Говорили больше фронтовики, которые года по два, по три сидели в окопах.
Каштанов прибыл с фронта с лычкой на плечах. Ефрейтором прибыл.
— Ведь это ежели вникнуть, прямо издевка над обществом! — кричал он.
— Знамо, издевка, — поддерживали фронтовики.
— Нашли дураков каких! — орал Иван Бастрыков. — Так вот и отдали им на смерть пять человек.
Трофим Маврин одно твердил:
— Приговором надо решить: не признаем беленьких — и все… Сыновей им на убой отдавай!
Зорко следил Морозов за мужиками. Среди пензенских новоселов увидал он Елисея Бастрыкова. Говорил Елисей азартно, беспрестанно разводил руками. Но тихо говорил — не слыхать Морозову.
«Тайно смутьянничает», — встревожился Иван Николаевич.
— Елисей Данилов! — крикнул он. — Давай поближе к столу. Об чем ты там?
Елисей Бастрыков протискался вперед и смело заговорил:
— Так я понимаю, мужики. Тут приказ нам гласит поймать Отесова… А как его поймаешь голыми руками? Надо оружья нам требовать. Ведь с вилами не пойдешь на Отесова… Так что вот, мужики.
Фронтовики артельно поддерживали Елисея:
— Непременно оружья!
— Какое же содействие можем оказать, безоружные?
— Раз просят поймать, так давай нам винтовки! — зычнее всех орал Соловьев-кузнец.
Протискался к столу и Маврин.
— Приговором надо, приговором! — кричал он. — Не признаем беленьких — и кончено…
Ваня застучал по столу кулаком:
— Тихо все! Давай стариков послушаем! Нечего всем галдеть.
Со скамейки поднялся седобородый Клим Хоромных.
— Оборони нас бог от оружья, — начал он цедить сквозь бороду, — ибо сказано в писании: «Поднявший меч от меча да погибнет». Наше дело крестьянское, подчиненное. Раз требуют пять человек, надо послать…
— Вас вот и пошлем, стариков, — перебил Каштанов. — Расстреляют вас — и на мыло.
Мужики захохотали над шуткой Каштанова, потом опять стали выкрикивать:
— Непременно оружья требовать!
— Не признаем — и все тут!
Старик Хоромных махнул рукой и сел на место.
Иван Николаевич совсем забеспокоился: не оправдал Хоромных надёжи. А тут еще подозрительный человек попался на глаза среди толпища. С виду походил он на побирушку-бродягу, на горбу котомка, на голове шапка-татарка.
— Что за субъект? — показал на старика Морозов старосте.
В бытность старшиной Ивану Николаевичу часто приходилось задерживать бродяг-политиканов. Подозвал он старика к столу, начал допрашивать:
— Кто таков? Документ?
