— Мне тогда было десять. Мама заставила меня поклясться, что я никому ничего не расскажу. Я помог ей добраться до постели, и она не вставала больше недели. Я заботился о ней и о младших братьях, еще слишком маленьких, чтобы понимать, что происходит.
— Господи, Ногейра… — прошептал Мануэль. — Ты был совсем еще ребенком…
Лейтенант медленно кивнул, но мыслями он был далеко, унесшись на десятилетия назад.
— Однажды перед нашим крыльцом остановилась машина маркизы. Шофер подошел к двери с корзиной, полной разной еды. Там было печенье, шоколад, хамон — в нашем доме обычно таких продуктов не водилось. Помню, братья радовались не меньше, чем на Рождество. Маркиза прошла в комнату матери и пробыла там достаточно долго. Уходя, она дала каждому из нас по монете. Мать сказала, что продолжит шить для нее, но в поместье больше не пойдет. С тех пор шофер забирал из нашего дома одежду для примерки и привозил ее обратно. Время от времени он также доставлял нам корзины с продуктами, а также с полотенцами и роскошным постельным бельем. Мануэль, моя мать была очень храброй женщиной.
— Не сомневаюсь, — согласился Ортигоса.
— Мама вырастила нас троих и никогда не жаловалась. Она не умела ничего, кроме шитья, но никому не удалось сломить ее дух.
Писатель непонимающе смотрел на гвардейца. Тот слегка улыбнулся.
— Мама дожила до глубокой старости, она умерла два года назад. Уже лежа на смертном одре, велела мне открыть огромный платяной шкаф, который стоял в ее комнате. В нем, аккуратно сложенные, хранились простыни и полотенца с вышитой эмблемой рода Муньис де Давила. И несмотря на то, что ими были забиты все полки, за эти годы мама ни разу не использовала это прекрасное постельное белье. Похоронив ее и вернувшись с кладбища, я развел во дворе костер и сжег все это добро. До сих пор помню, как невестки кричали, что я дикарь! — Ногейра засмеялся.
Это оказалось заразительно, и через какое-то время они оба покатывались со смеху.
— Теперь это любимая история, которую мои родственницы рассказывают на Рождество! Вот чертовки…
Лейтенант вдруг замолчал и сделал жест в сторону двери. Уже идя к выходу, он сказал:
— Я никому об этом не рассказывал — ни братьям, ни жене.
По дороге в отель гвардеец не проронил ни слова. Ортигоса прекрасно понимал, что тот чувствует, и внезапно вспомнил, что в исповедальне грешника и священника разделяет решетка. В автомобиле такой не было, и писатель сосредоточился на собственном отражении в темном стекле.
Когда машина остановилась перед отелем, Мануэль спросил:
— Завтра поедешь в монастырь?
— Да. Не знаю, в курсе ли ты, но настоятель сообщил мне, что их здания построены на землях, принадлежащих маркизу. Теперь это твои владения.
— Если хочешь, чтобы я поехал с тобой…
— Я пока не решил, с какого конца лучше зайти. Мы с настоятелем хорошо знакомы, и если я слишком надавлю, он может позвонить моему бывшему начальству, а это чревато. С церковью шутки плохи. Пожалуй, я съезжу один, а твой визит прибережем на случай, если это понадобится. Как владелец земли, ты имеешь полное право там появиться; вот только настоятель, боюсь, станет неразговорчив. Так что я помозгую, как нам лучше провернуть это дело.
Писатель вышел из автомобиля и взял на руки Кофейка, который уже дрых без задних ног.
— Мануэль, — произнес Ногейра каким-то странным тоном, помялся, а затем сказал: — Моя жена приглашает тебя на ужин.
— Меня? — Ортигоса удивленно улыбнулся.
— Да. — Лейтенант явно чувствовал себя неловко. — Не помню, о чем мы говорили, но я упомянул твое имя. И оказалось, что жена и старшая дочь читали твои книги и теперь бредят знакомством с великим писателем. Я сказал, что ты вряд ли…
— Я приду, — ответил Мануэль.
— То есть как?
— Вот так. Я приду к вам на ужин и с радостью познакомлюсь с твоей женой. Когда?
— Когда? Ну, вообще-то, завтра.
Стоя посреди парковки, Ортигоса наблюдал, как машина гвардейца удаляется. Он поцеловал собаку в жесткую шерсть и направился в отель, чувствуя жгучее желание писать.
Церковно-приходская школа при монастыре Сан-Шоан не функционировала уже много лет. Здания, которые раньше занимали ученики, превратили в гостиницу для паломников и тех, кто желает уединиться для духовных практик. Ногейра совершенно не понимал такого рода занятий. «Отдохнуть» для него означало полежать на солнышке, потягивая холодное пиво.
Лейтенант заранее позвонил настоятелю и сообщил, что заедет. Собеседник явно занервничал и попытался выяснить причину визита.
