— Да, смешно. Я не могу ничего трогать в детской, ведь это комната Антии. И в то же время меня не пускают в хозяйскую спальню. Моя младшая дочь с двух лет спит в постели с мамой. И это лишь один способ выместить на мне зло. Ты же видел, что мне приходится выносить в собственном доме?
Писатель кивнул.
— Она меня голодом заморит, — очень серьезно сказал гвардеец.
Ортигоса рассмеялся бы, если б не тот жалкий тон, которым были сказаны эти слова.
— Ты же сам знаешь, какая она прекрасная кухарка, — продолжал Ногейра. — Но последние шесть лет я питаюсь исключительно вареными овощами. Для себя и для девочек Лаура готовит все, что я люблю, — тушит мясо, печет пироги… А мне эту еду даже понюхать не дозволяется. — Лейтенант вздохнул.
— Но это же просто… Ты же в своем доме, можешь есть то, что хочешь.
Гвардеец покачал головой.
— Все, что Лаура покупает и готовит, она заворачивает в километры пищевой пленки. Проще мумию раздеть, чем мне добраться до еды в собственном доме. Правда, когда я прихожу с работы, ужин всегда готов, в этом ее не упрекнешь. Если то, что я ем, вообще можно считать пищей.
— Ногейра, я не хотел бы усугублять, но тебе и правда нужно следить за питанием. Я сам видел, сколько ты поглощаешь холестерина.
Лейтенант улыбнулся:
— Это я ей мщу.
— Подобная месть тебя прикончит. Жена просто заботится о твоем здоровье…
— Да нет же, Мануэль, ей на него плевать. Зато она знает, что я люблю поесть и что мне нравится, как она готовит. Вот и нашла способ издеваться надо мной.
— Ты преувеличиваешь.
— А еще и дочки…
Писатель очень серьезно посмотрел на собеседника.
— С момента твоего приезда их отношение ко мне резко изменилось, это невероятно. И все благодаря тебе — человеку, которого уважают и которым восхищаются, вот и со мной начали считаться. Тем не менее последние шесть лет сказались на отношениях с дочерьми. Лаура настроила их против меня.
Ортигоса хотел было возразить, но Ногейра продолжал:
— Я не говорю, что жена им внушает всякую чушь. Она ничего не говорит. Но девочки видят, что ей на меня плевать, и начинают вести себя точно так же. Отношения с Шулией очень напряженные. Я уж не помню, когда она меня в последний раз целовала. Мы только и делаем, что ссоримся. Иногда мне кажется, что Лаура нарочно так воспитывает старшую дочь, чтобы побольнее задеть меня. И парня Шулии я не выношу. Он меня бесит. Иногда я смотрю на жену и понимаю, что она тоже не выносит этого Алекса, но терпит его присутствие лишь потому, что этот наглец сидит на моем месте за столом с придурковатым выражением на лице…
Гвардеец вздохнул и зажег сигарету. Он курил, сидя с открытой дверью, несмотря на ночную прохладу, и выпуская дым наружу.
— Но больше всего меня расстраивает то, что я потеряю и Антию, — с грустью признался лейтенант. — Пока она еще маленькая. Однако природа женщин такова, что, заметив враждебное отношение, они начинают его копировать, даже если не знают причины.
— Черт побери, Ногейра, я и не думал, что все настолько плохо… Но уверен, что если ты действительно захочешь, то найдешь решение.
— Его не существует, — прошептал лейтенант.
— Ты изменял Лауре? — спросил писатель. — Я имею в виду…
— Ей все равно. Я же говорил: она меня не любит. Вряд ли она знает точно, но моя жена не дура и наверняка что-то подозревает.
Мануэль немного помолчал, обдумывая слова собеседника, и спросил:
— Тогда почему она не разведется с тобой? Слушай, Ногейра, Лаура — невероятная женщина. Она умная и достаточно зарабатывает, так что удерживают ее не материальные соображения. Твоя жена прекрасно выглядит, ей не составит труда найти себе другого мужчину. — Услышав эти слова, гвардеец одарил писателя мрачным взглядом, но тот продолжал: — И, судя по твоим словам, дело тут не в том, чтобы ты мог поддерживать отношения с дочками. Из чего я делаю вывод, что если б она не хотела быть с тобой, то давно ушла бы.
Лейтенант снова свирепо посмотрел на Ортигосу.
— Ты же понимаешь, что все, что я сказал, — правда. Раз Лаура все еще с тобой, значит, что-то ее удерживает, — настаивал Мануэль.
— Много ты понимаешь… Она не уходит потому, что решила превратить мою жизнь в ад.
— Тогда положи этому конец и уйди сам. Дай вам шанс быть счастливыми, даже если при этом каждый из вас пойдет своей дорогой.
Ногейра, улыбаясь, покачал головой, видимо считая это предложение абсурдным.
— Нет, никогда.
— Но почему? Неужели твой выбор — быть несчастным до конца жизни?
Гвардеец с такой силой швырнул окурок на землю, что тот отскочил, выбросив в воздух сноп искр. Ногейра повернулся к писателю.
— Потому что я этого заслуживаю! — со злостью выкрикнул он. — Заслуживаю, понимаешь? Если Лаура скажет, чтобы я убирался прочь, я так и сделаю. Но до тех пор я останусь в этом доме и буду все сносить.
Мануэль не сдавался:
— Что ты сделал?
Гвардеец схватил его за лацканы куртки, и писатель был уверен, что его сейчас ударят.
— Что ты сделал? — повторил он, глядя в лицо собеседника, находившееся в нескольких сантиметрах от него.
