— Суса, будь добра, приготовь нам кофе. — И Марио, согнувшись, вышел из-за стойки тем же манером, каким его жена попала за нее. Подвел гостей к столику в углу и сказал: — Я так и знал, что визитом настоятеля все не ограничится. Вы священник. — Ортуньо указал на Лукаса. — Я это сразу понял. А вот по поводу вас двоих ничего сказать не могу. — Марио не скрывал своего беспокойства.
Ногейра подождал, пока все усядутся, и заговорил строгим официальным тоном:
— Отец Лукас учился в церковно-приходской школе и помнит вас с детства. А мы с Мануэлем расследуем случай, произошедший на территории монастыря Сан-Шоан в ночь на тринадцатое декабря восемьдесят четвертого года.
Ортуньо, с любопытством разглядывавший Лукаса, удивленно поднял брови и повернулся к писателю.
— Нам известно, что вы исполняли обязанности медбрата в лазарете и на следующий же день покинули монастырь, сославшись на кризис веры.
Ортигоса бросил взгляд в сторону барной стойки, спрашивая себя, могла ли прелестная Суса быть причиной этого кризиса, как предполагал брат Хулиан. Марио, словно прочтя его мысли, поднял голову и тоже посмотрел на жену.
— Я женился на Сусе почти через десять лет после ухода. Она не имеет никакого отношения к моему возвращению к мирской жизни.
— Значит, вчера к вам приезжал приор? — спросил лейтенант.
— Можно сказать, он преследовал две совершенно противоположные цели: с одной стороны, решил освежить мою память, с другой — убеждал меня обо всем забыть, — ответил Ортуньо, своим тоном давая понять, что воспринимает и то и другое весьма болезненно.
Мануэль сидел рядом с хозяином бара и не сводил с него глаз. Он так и не определился, настроен ли тот доброжелательно или враждебно. Ясно было одно: бывший монах весьма не в духе.
— И что же вчера сказал вам настоятель? — все тем же официальным тоном спросил Ногейра.
— В тот день я принял определенное решение, поэтому из монастыря мне пришлось уйти. Думаете, с тех пор что-то изменилось? Ничто не сотрет из моей памяти события той ночи, разве только болезнь Альцгеймера.
Писатель нашел в телефоне снимок документа и положил мобильник на стол перед Марио. Тот взял его в руки и просмотрел от начала, где указывалось имя ученика, до своей подписи в конце.
— Вот негодяи! — воскликнул Ортуньо. — Впрочем, меня удивляет не это, а то, что они не сожгли эти документы. Хотя да, было бы слишком подозрительно, исчезни у них сведения почти за половину учебного года. И страницу не вырвать, они пронумерованы… Церковь привыкла заметать следы так же бесцеремонно, как это делали фашисты. Если уверены, что никто не свергнет вас с пьедестала, нет нужды уничтожать бумаги. Но они готовы на все, лишь бы избежать осуждения.
Ортигоса подумал, что, впервые увидев этот медицинский отчет, ощутил нечто подобное. Решившиеся на такой шаг тщеславны и высокомерны. Они считают себя неприкосновенными, всемогущими и непобедимыми. Мануэль сразу вспомнил о документах, сохранившихся со времен режима Франко: свидетельствах жестокости, испещренных такими же жирными черными линиями.
— Нам нужно знать, чего не хватает в этом заключении. Что произошло той ночью? — спросил писатель, понимая, что в его тоне звучит отчаяние.
Впрочем, Марио, похоже, этого не заметил. Он продолжал молча смотреть на экран телефона. Суса принесла кофе; Ортуньо положил в чашку сахар, размешал и сделал глоток. Мануэль попробовал свой — напиток был обжигающе горячим.
— В половине четвертого ночи меня разбудил брат Матиас. Он даже не дал мне одеться и прямо в пижаме потащил по коридору к келье Бердагера. Едва войдя, я понял, что случилось нечто ужасное. Монах лежал на полу без сознания в одной нижней рубашке, с красным лицом, весь в поту. Настоятель стоял рядом на коленях и пытался вернуть Бердагера к жизни, но тщетно. Шею покойника охватывал кожаный ремень — такие носили ученики церковно-приходской школы. Сначала я увидел мальчика постарше. Он стоял, вытянувшись по струнке, словно солдат, и смотрел на происходящее расширившимися от страха глазами. Еще один ребенок рыдал у стены, закрыв лицо руками.
— В келье было два мальчика? — спросил ошеломленный Ортигоса.
Марио кивнул.
— Муньис де Давила, — подал голос Ногейра. — Вот почему в отчете не было имени. Два брата, Альваро и Сантьяго, так?
Ортуньо бросил на него мрачный взгляд и снова кивнул.
