Единственное, что помогает человеку забыть о собственной боли, — это страдания других. Ногейра взрастил внутри пожирающее его чувство вины, потому что превратился в того, кого сам презирал. Лукас даже не осознавал, какие ужасные события произошли в школе, где он учился, и теперь привычные воспоминания и образы приобрели пугающий вид. Ортуньо, ставший непосредственным свидетелем той кошмарной ночи, ожесточился и лишился своей веры. Прошлое, словно пожизненный приговор, не отпускало его.
Мануэль взглянул на тех, кто сидел рядом с ним за столом. Они поддерживали его, не позволяя рухнуть в пропасть, на краю которой стояли сами. Писатель был бесконечно благодарен этим людям, глубоко раненным, взвалившим на себя ответственность за чужие ошибки и несправедливые поступки. Ортигоса не мог сдержать рыданий. Его душа словно вырвалась из темницы, и водоворот эмоций закружил с такой силой, что Мануэлю хотелось перестать бороться и пойти ко дну. Но он был не один, рядом оказались друзья. Писатель обнял Лукаса, накрыл ладонью руку Ногейры и посмотрел прямо в глаза Марио.
Прошло довольно много времени, и на столе снова появились чашки с кофе. Ортуньо уставился на них, застыв в нерешительности. Он сцепил руки, поставив локти на стол, оперся о них подбородком и долго сидел в такой позе, словно молился или проводил какую-то загадочную церемонию. Горячий напиток, который Суса принесла с намерением сгладить воздействие спиртного, так и стоял нетронутым. Марио поджал губы и смотрел вокруг так, словно его взгляд был в силах преодолеть время и пространство и вернуться в ту самую ночь.
— Уже тридцать лет прошло, а те мальчики не выходят у меня из головы. Постепенно младшему брату стало лучше. Старший, наоборот, казался придавленным тяжестью содеянного и в то же время спокойным. Словно случившееся одновременно и угнетало его, и придавало решимости. Когда Сантьяго заснул, мне удалось уговорить Альваро съесть завтрак, который нам принесли. Меня поразило, как он поглощал пищу. Много лет спустя я работал санитаром в Боснии. Так вот, солдаты вели себя точно так же. Они жадно накидывались на еду и засовывали ее в рот, но при этом смотрели в пустоту, даже не замечая, что именно едят. Я спросил мальчика, что случилось в келье брата Бердагера. Отсутствующий взгляд исчез, Альваро вернулся в реальность и совершенно спокойно, тоном человека, смирившегося с судьбой, сказал: «Я убил человека, вот что случилось». И рассказал, как было дело. Бердагер занимался с отстающими учениками. По всей видимости, Сантьяго принадлежал к их числу, потому что ежедневно оставался еще на час после уроков. Ничего необычного в этом не было, стандартная практика. Но монах настаивал, чтобы занятия проходили у него. Я так и не понял, то ли Альваро что-то увидел, то ли Сантьяго поделился чем-то, но старший сын маркиза целую неделю ложился в постель одетым и вставал среди ночи, чтобы заглянуть в комнату, где жил его брат вместе со своим ровесником. В ту ночь Альваро сморил сон, но вдруг он подскочил на кровати и пошел проверить, все ли в порядке с Сантьяго. Того на месте не оказалось, и тогда мальчик помчался к келье брата Бердагера.
Ортуньо глубоко вздохнул и энергично потер ладонями лицо, словно в попытках избавиться от той боли, которую доставляли его слова. Сидевшая рядом с ним Суса взяла его ладонь в свои руки, и Марио заметно успокоился. Он повернулся к жене и благодарно ей улыбнулся. А потом продолжил:
— Альваро вбежал в комнату. Сантьяго он не нашел, зато увидел монаха без штанов. Бердагер был крупным, полным мужчиной. Мальчик услышал плач и понял, что ребенок, на которого навалилась эта жирная туша, и есть его младший брат. Альваро не стал кричать, он вообще не произнес ни слова, а вынул из брюк ремень, прыгнул на спину монаха и накинул ему на шею. Изумленный Бердагер вскочил со своей жертвы и пытался освободиться, схватившись руками за кожаную полоску, но оступился, потерял равновесие и упал на колени. Альваро продолжал затягивать удавку. Он сказал мне, что монах больше не двигался, но мальчик боялся, что Бердагер снова вскочит. Старший сын маркиза был высоким и худеньким, весил он немного, особенно по сравнению с монахом. Тот сам подписал себе приговор, как позже выяснилось из медицинского заключения. Сильно дернувшись, Бердагер повредил трахею, поэтому даже если б Альваро отпустил ремень, монах все равно умер бы от удушья через несколько минут.
Мануэль закрыл глаза и отчетливо услышал голос Вороны: «Альваро — человек сильный и жесткий и сможет сохранить свое наследие, защитить свой род и все, что для нас важно. Уверяю вас, что мой покойный муж не ошибся. Альваро сделал то, чего от него ждали, и даже больше».
Ортуньо указал на мобильник Мануэля, который так и лежал на столе.
— Я составил обширное заключение, подробно описав состояние мальчиков и ничего не опуская. Уверяю, слов «очень заразный грипп» там не было. Вот поэтому документ и подвергли столь жесткой цензуре.
