Писатель два раза посчитал двери в коридоре, чтобы удостовериться, что не ошибся. Он решительно взялся за холодную ручку, повернул ее и оказался в роскошно обставленной комнате. Из нее, как объяснила Элиса, можно было попасть в соседнюю. Детская с дорогой мебелью, которая прослужит много веков, выглядела словно покои какого-нибудь средневекового принца — слишком торжественно для такого живого мальчика, как Самуэль. Во второй спальне, напротив, царил беспорядок: тут и там валялись мягкие игрушки, пожарные машины, а на туалетном столике выстроилась целая коллекция мотоциклов. Похоже, мальчик ночевал в комнате матери с тех пор, как вырос из колыбели, и первое помещение было скорее декорацией, соответствовавшей духу аристократического семейства.
На комоде Ортигоса обнаружил коробочку, в которой на голубом шелке покоился украшенный сапфирами серебряный ключ с инициалами Самуэля. Писатель вздрогнул, дотронувшись до металла, такого же холодного, как и дверная ручка. Немного подержал ключ на ладони, любуясь его красотой и ощущая какой-то первобытный страх из-за того, что прикасается к объекту, которому предназначено быть похороненным вместе с владельцем, потом сунул семейную ценность в карман. Посчитал ящики комода точно так же, как до этого считал двери, чтобы случайно не открыть не тот, и выдвинул нужный. Внутри обнаружилась папка с подшитыми результатами анализов на наркотики сеньоры Элисы Баррейро — всего примерно двадцать листов со штампом частной клиники. Самые старые приходились на период беременности, а последний был сделан месяц назад. Старая маркиза была весьма скрупулезна, и исследования проводились на все виды психотропных веществ — от героина и марихуаны до кокаина и транквилизаторов. Результаты всех анализов оказались отрицательными. Писатель закрыл глаза и выдохнул, со смесью облегчения и стыда вспомнив тот тяжелый взгляд, которым наградила его Элиса вчера вечером.
Накинув на голову капюшон куртки Альваро, он поспешил укрыться от дождя и чужих взглядов на обсаженной деревьями тропинке, ведущей к церкви. Тут его не заметят — по крайней мере, до тех пор, пока не придется пересечь открытое пространство перед входом в храм. Сначала Мануэль не мог открыть замок и уж было испугался, что семейная ценность — не более чем символ. Он вставил ключ до конца, нажал посильнее, и старинные пружины со щелчком поддались. Прежде чем войти, писатель обернулся и увидел Альфредо, старого садовника и по совместительству могильщика, который шел по тропинке под большим черным зонтом. Тот поднял руку — одновременно и в знак приветствия, и прося его подождать. Ортигоса прикрыл дверь, убедившись, что она не захлопнется, и убрал ключ Самуэля в карман.
Садовник подошел и поздоровался:
— Доброе утро, сеньор.
— Просто Мануэль, прошу вас. — Писатель протянул Альфредо руку, которую тот крепко пожал.
— Хорошо. У вас найдется минутка, чтобы поговорить? — Садовник обернулся и бросил взгляд на тропинку и на окна второго этажа особняка, видневшиеся над кронами деревьев. — Я хотел побеседовать с вами еще в день похорон, когда вы стояли у могилы…
Ортигоса кивнул. Он вспомнил, что у него действительно возникло ощущение, будто старик хочет что-то сказать, но потом писатель просто забыл об этом.
Альфредо снова посмотрел на дом и указал подбородком на вход в церковь.
— Может быть, поговорим внутри?
Мануэль толкнул дверь и сделал садовнику знак войти, ощущая себя немного странно: он приглашал собеседника туда, где ему самому не место.
Старик запер дверь изнутри. Хозяйским жестом Ортигоса предложил Альфредо сесть рядом с ним на последней скамье. Вероятно, из-за царившего в церкви торжественного полумрака садовник начал свой рассказ шепотом, но голос его звучал твердо:
— Я знал Альваро с детства. Точнее, все мальчики выросли на моих глазах, но со старшим братом у нас сложились особенно хорошие отношения. Сантьяго относился ко всем так же высокомерно, как его отец, а Фран был неплохим малым, но не шибко общительным. А вот Альваро всегда находил минутку, чтобы поболтать со мной, и даже предлагал помочь, если я был очень занят.
Писатель кивнул. Он начал подозревать, что садовник всего лишь хочет выразить соболезнования.
