Москера кивнул, не отвлекаясь от управления катером.
— Альваро ничего не знал о производстве вина, но обладал врожденным чутьем и понимал, что представляет собой этот регион.
Мануэль скептически отнесся к этому замечанию, но промолчал.
— Теперь я уже знаю, что никуда отсюда не уеду. Но когда Альваро меня нанял, я совершенно не был в этом уверен. Ты будешь смеяться, но этот регион казался мне враждебным, старомодным и диким.
Писатель кивнул. У него возникло чувство, что управляющий читает его мысли, но Ортигоса снова ничего не сказал.
— Если б Альваро позволил, я бы сразу же все здесь поменял. Слава богу, этого не случилось. У него была четкая концепция: современная, но с опорой на историю. Это отражено и в названии нашего вина, и в связанном с ним образе героического народа. — Москера многозначительно посмотрел на Мануэля, но его ожидания не оправдались.
— Прости, Даниэль, я не совсем понимаю, о чем ты, — уклончиво ответил Ортигоса.
Это не охладило пыл управляющего винодельней.
— Производители вин этого региона восхваляют римское влияние или монахов, называя свою продукцию в честь местных обителей. Но Альваро сразу ясно дал понять, что хочет воздать должное усилиям работников, которые здесь трудятся, и их любви к своему делу.
— «Славные подвиги», — прошептал Мануэль, подаваясь вперед. — Сродни невыполнимым поручениям, которые выпали на долю Геракла…
Москера гордо кивнул и продолжил:
— «Славные подвиги» — это компания, которую Альваро создал для экспорта продукции. А наше вино называется «Героика» — в честь тех усилий, которые людям приходилось прикладывать веками, и в честь винограда, который растет в столь сложных условиях[19]. Честно говоря, я полагаю, что лучшего варианта и не придумаешь.
Писатель молча слушал Даниэля, разглядывая прекрасный пейзаж, но в душе у него было полное смятение. Ортигоса был потрясен. С одной стороны, в этих поступках он узнавал Альваро — его любовь к труду, гордость оттого, что работа приносит плоды. С другой стороны, приверженность традициям, о которой рассказывал управляющий, была Мануэлю в новинку, поэтому казалось, что Москера говорит о совершенно незнакомом человеке. Но еще больше писателя смущало то, что если бизнес шел прекрасно и все было ясно и понятно, почему Альваро с ним не поделился? Ортигоса считал, что их обоих ничего не связывает с прошлым. Багаж Мануэля был весьма скудным: сиротское детство, рак, несколько черно-белых фотографий со свадьбы родителей, на которых жених с невестой казались слишком серьезными, да воспоминание о том, как все собрались солнечным утром за завтраком и по очереди смеялись за столом. Впрочем, писатель не знал, было ли такое на самом деле или это игра воображения. А теперь вдруг оказалось, что у Альваро есть семья. И Мануэля волновало даже не то, примут ли его родственники мужа, — сама мысль о принадлежности к этому роду казалась ему оскорбительной. Но больше всего писателя возмущало то, что партнер исключил его из жизни. «Он хотел тебя защитить», — сказала Мей. Но от чего, интересно?
Щенок оставил свое место на носу и направился в сторону мужчин.
— Уже скоро, Кофеёк, почти приехали, — сказал управляющий.
Он снизил обороты двигателя, который теперь работал на малом ходу. Катер по инерции плыл к берегу. Пирс представлял собой уложенные рядком плиты, возвышающиеся над водой примерно на метр. Около причальной тумбы торчал толстый шест, к которому Даниэль привязал канат. Между молом и бортом лодки неистово бились волны, словно аплодируя путникам. Мануэль молча взирал на раскинувшийся перед ним очередной пейзаж. Легкий ветерок ласкал листья, скрипел швартов, уставшие от жары и почувствовавшие приближение вечерней прохлады птицы издавали робкие трели.
Ортигоса надел толстые носки и резиновые сапоги, которые дал ему Даниэль, бросая настороженные взгляды на крутой берег. К воде вела напоминавшая щербатую молнию лестница с узкими ступенями разной высоты. На них и ногу-то страшно было поставить.
Управляющий взобрался на пирс и протянул Мануэлю руку. Тот повернулся к псу, который нерешительно сновал по палубе, и произнес:
— Давай, дружок!
Кофеёк подошел поближе, искоса глядя на Мануэля и высунув язык. Писатель поднял крепкое и на удивление тяжелое тельце и поставил песика на причал, затем взял протянутую руку Даниэля и не без труда вылез на берег сам. Площадка оказалась достаточно широкой, чтобы вместить двух стоящих людей. Москера повернулся к холму.
— Поднимайся потихоньку; ставь одну ногу, потом другую. Если почувствуешь, что теряешь равновесие, наклонись вперед. Не волнуйся, ты не упадешь.
