Она как будто почувствовала мое душевное неравновесие, мою душевную борьбу и оглянулась со своей изумительной призывной улыбкой. У нас еще ничего не было, а мы уже вели себя так, как будто были связаны физической близостью.
В другом коридоре, в конце, мелькнула мужская фигура. Анели ничего не заметила, но я-то понял, что это за фигура, — здесь каждый знал свое место, а я, мясник, веду жертву на заклание. Она замедлила шаг, вытащила из сумочки ключ от номера и молча протянула его мне. Я открыл дверь, Анели почему-то пропустила меня вперед и, захлопнув за собой дверь, замерла, даже ее дыхание не достигало моего слуха. Наверно, она стояла перед бездной, и у нее не хватало решимости сделать последний, роковой шаг. Я повернулся и в свете уличных фонарей, который проникал через номер в прихожую, увидел ее сверкающие глаза. В моих объятьях она вся затрепетала, и стон вырвался из ее груди. В следующую секунду Анели сделала то, что я совсем от нее не ожидал, — то, что вдруг все перевернуло во мне и сломало всю тщательно подготовленную операцию по организации компры и вербовки Анели. Она сняла с плеча мою руку и стала ее целовать. Я понял все — это были поцелуи благодарности, что я, молодой здоровый парень, не отказался от нее, не оттолкнул, пришел к ней, чтобы выразить ей свою любовь и нежность. Она прижала мою ладонь к щеке и так держала несколько секунд. Эти секунды окончательно провалили операцию.
— Пойдем! — прошептала она страстно и хотела включить свет.
Но я перехватил ее руку и так же шепотом сказал:
— Не надо зажигать свет. Так лучше.
Мне вспомнилась испанка Изольда в Каире, когда я занимался с ней любовью прямо у порога, чтобы избежать компрометирующей съемки на кровати.
Я стал страстно целовать ее; она отвечала на мои поцелуи и вдруг вся ослабела, ноги у нее подкосились. Здесь, на ковре в прихожей, мы валялись с ней в любовном экстазе. Я был уверен, что не смог бы с нею факаться под объективами камер. Именно об этом я размышлял потом, когда мы сидели на полу; она прижималась ко мне голой спиной и признательно целовала мою руку. Склонившись к ее уху, я прошептал:
— Анели, мы не пойдем с тобой в кровать. Обещай, что ты сделаешь то, что я тебе скажу.
— Сделаю, любовь моя! — прошептала она в ответ.
— Сейчас ты приведешь себя в порядок в ванной. Потом мы сядем за стол, я предложу тебе выпить вина, но ты наотрез откажешься. Скажешь, что болит сердце. И что бы я ни говорил — ты не притронешься к вину. Я сделаю попытку тебя поцеловать — ты решительно останови меня. Потом поблагодаришь за то, что я тебя проводил, и попросишь меня уйти, сославшись на то, что очень хочешь спать. Проводишь меня до двери. Так надо! Это очень важно! И очень серьезно!
Потом я снова ее целовал и только сейчас почувствовал, какие у нее упругие груди, даже удивительно, что она родила четверых детей. Мы снова насладились своей ковровой любовью…
Я вернулся в банкетный зал. Думаю, не ошибусь, если скажу, что добрый десяток вопросительных взглядов воткнулись в меня, едва я переступил порог ресторана. Иван Маркович, что-то говоривший грузину, вдруг на полуслове замер. По его глазам я понял, что он уже знает о провале операции. Вдруг холодок пробежал у меня между лопаток, — я совершил серьезное преступление перед Родиной и партией.
Теперь заработало чувство самосохранения, затрещала шкура, ее надо спасать любой ценой. Если они просчитают время, то обнаружат, что из моих запасов выпало больше двадцати минут. Их надо найти и обосновать. Конечно, могут и не обратить на это внимания. А могут и обратить, и еще как…
Мне повезло: двадцать минут выпали у них из поля зрения. Это было главным. Иван Маркович уже потом, когда мы расходились по своим номерам, снова молча посмотрел мне в глаза. Я пожал плечами и виновато развел руками. Он едва заметно улыбнулся и сделал на лице гримасу, что, по-моему, означало: «А что делать? И такое бывает. Но не отступай! Мы на тебя надеемся».
Теперь мы ехали в Абхазию, где-то на Черной речке нас будут безудержно поить и кормить. В одной из машин впереди ехал главный спаивающий — тамада и, по странному стечению обстоятельств, тоже Председатель Президиума Верховного Совета Абхазии. Наверное, тоже попал в председатели за свой тамадинский язык. Тамада — это большое искусство. Я, например, помнил только анекдот про тамаду и тост для врагов: «Пусть твой дом будет полной чашей: во дворе стоят три автомашины, дом о трех этажах и на каждом этаже по телефону — белый, красный, голубой. Чтобы ты по белому звонил „03“, по красному — „02“, по голубому — „01“». Мне этот тост нравился.
Дипломаты уже привыкли, что им от выпивки не отвертеться. Поэтому без особого сопротивления выпивали то, что им наливали официанты в белых куртках, прикомандированные из КГБ к дипломатическому корпусу. Может быть, дипломаты не сопротивлялись натиску тамады еще и потому, что очень любили выпить на халяву, да еще вместе с главой республики.
