На приеме в резиденции посла ФРГ гостей было не много. В этом особняке, на улице Воровского, я вообще был впервые, поэтому с интересом рассматривал портреты политических деятелей. На рояле в большом зале был выставлен портрет Конрада Аденауэра. Я остановился и с удивлением взирал на то, с какой точностью и скрупулезностью художник выписал черты его лица. Посол ФРГ фон Вальтер остановился за моей спиной. Я не повернулся, но знал, что это был он.
— Очень хорошо написан портрет, не правда ли? — спросил посол, и я наконец имел возможность увидеть «живьем» этого представителя ФРГ. Он не производил какого-либо впечатления, я бы сказал, скорее был просто серым и бесцветным, незаметным на улице.
«Неужели Анели его любила?» — с непонятной ревностью подумал я и сказал:
— У него хитроватое лицо. В политике — это настоящий лис. В остальном он походит на Меттерниха. Хотя дипломатической хитростью мог бы посоревноваться с русским канцлером Горчаковым.
Дальше мы поговорить не успели — к нам подошла Анели. Лицо у нее было усталым, с сероватым оттенком. «Наверное, почки», — подумал я с сожалением.
Она взяла меня под руку и, мило улыбнувшись, увела от мужа.
— Анели, это наша последняя встреча, — начал я сразу, как только мы отошли. — Нам ни в коем случае нельзя больше встречаться. Ни в коем случае! — подчеркнул я последние слова.
— Я все понимаю, — печально сказала она. — И так тебе благодарна! — Она сжала мою руку, согнутую в локте. — Я никогда этого не забуду! И обязана тебе честью, совестью и жизнью. Я буду молиться за тебя!
Несколько дней я чувствовал себя не в своей тарелке, жил с гадким чувством совершенной подлости по отношению к Любе. Я пытался оправдаться тем, что намеревался все это сделать ради интересов нашего большого дела — безопасности Родины, но не мог избавиться от состояния гнусного презрения к себе. Потому что ни о какой безопасности Родины я не думал, когда пошел в номер к немке и факался с ней на ковре в прихожей.
Почему я это сделал? Я не любил ее! Она мне нравилась, но я видел, что она уже стара и, если ее поставить рядом с Любой… Так почему? Или я уже до такой степени развращен, что не могу устоять перед любой юбкой? Мной не руководило чувство патриотического долга, как это бывало раньше в Каире. Для нее понятно! Потеряла голову, встретившись с молодым мужиком, который довольно прозрачно намекал ей, что был бы не прочь заняться с ней любовью. Опытная в таких делах, Анели безошибочно читала в моих взглядах все, что ей хотелось прочитать. А я еще разжигал ее страсть. Зачем? Как ни крутился, ни уклонялся от истины, но подсознанием понимал, зачем я это сделал. Я был похож на садистски самолюбивого красноармейца в дни революции, который ворвался в графский дом и факал графиню, получая удовольствие не от самого полового процесса, а от сознания, что вот он, крестьянский сын, еще недавно державший в руках навозные вилы, факает эту белокожую, изнеженную буржуйскую бабу, которая до начала революции не замечала его, как не замечала шкаф, стол, уличный фонарь. Переспал с графиней — до смерти не забыть! Наверно, я и был тем красноармейцем, сыном малограмотных родителей, которому подвернулась дама голубых кровей с приставкой к фамилии «фон», — вот оно горделивое самолюбование. Да еще не просто «фон», — а иностранка, и притом из высшего германского света. Была у меня в Каире Галка, которая относила себя к советской голубой крови, почти к высшему свету, но связь с ней почему-то не наполняла меня ни радостью, ни гордостью. Так, элементарное половое удовольствие. А тут — мадам «фон»! И только в последнюю, критическую минуту я увидел перед собой не «фон», а просто женщину, для которой я много значил. Я знал наверняка, что Абрамыч задумал ее скомпрометировать, но меня со счетов сбросил, потому что я уже однажды взбрыкнул, заявив ему, чтобы не превращал меня в сводню по отношению к Шаммасу. Поэтому он решил обойтись силами грузинского сердцееда. Задели мое самолюбие? Отбросили меня? Хотел доказать Абрамычу, что со мной так обращаться нельзя? Дурак набитый! Идиот! То, что у него с грузином провалилось бы, я не сомневался, — я наблюдал за Анели. Ах, какое гадство! Какое безобразие! Решили обойтись без меня! Самолюбие задели? Профессиональные чувства? Я корил себя. Казнил и бичевал, но дать задний ход уже не мог. Дело сделано!
Люба заметила мое состояние. Внимательно приглядевшись ко мне, спросила:
— После Грузии ты стал каким-то другим. Случилось что?
«Черт возьми! У женщин сверхъестественное чутье. Когда-то Татьяна, моя первая жена, после моего возвращения из Москвы сразу учуяла что-то неладное. И Люба тоже…»
