Солярисе... И актер Театра имени Евг. Вахтангова Владимир Этуш проводит ее с редкой, поразительной достоверностью. Дело не только в том неподдельном чувстве страха, подавленности, которое испытывает его
герой. Его
переживания показаны как результат сложных последовательных состояний, где первый страх сменяется желанием исчезнуть, испа
риться, а потом возникает крошечное сомнение, потом надежда, что,
может быть, Кельвин — все же реальный, так сказать, свой... и медленный,
постепенный выход из «шока»... Все это с точностью и полнотой психоло
гического этюда — качества, которое мы как-то не привыкли связывать с
жанром фантастики. И п
онимаешь, что достоверность психологической жизни в фантастике необходима так же, как в любом другом жанре. А может быть, даже больше: фантастика, как ее понимал Уэллс, без нее и
шагу ступить не может...
Этот первый шаг повествования Владимир Этуш и Василий Лановой делают уверенно и мастерски... Мы еще не увидели ничего необычного,
«гости» еще не появлялись, но мы уже поверили в их возможность на
Солярисе. Это — много. Собственно говоря, большего пока и не требуется. Но кроме требования жанра есть еще и требование телевидения. Как это
ни парадоксально, но телевидение, при всех его, казалось бы, колос
сальных возможностях, оказывается бедным, скованным собственной
природой, когда обращается к жанру фантастики... Свободный полет фантазии беллетриста здесь на каждом шагу сталкивается с жесткими требо
ваниями телеэкрана: правдивость кадра, конкретность, документальность, достоверность... и при том, при том... фантастика...
«Со всех сторон одновременно взметались в пустое красное небо пере
пончатокрылые глыбы пены, распростертые горизонтально, совершенно непохожие на тучи, с шарообразными наростами по краям... и весь этот
процесс продолжался, будто океан шелушился кровянистыми слоями, то
показывая из-под них свою черную поверхность, то скрывая ее новым
налетом пены».
Попробуйте представить себе эту картину на телеэкране — не получится. Телеэкран для этого слишком конкретен. Можно, разумеется, показать
реальные морские волны — картина, конечно, захватывающая, но фанта
стика тут ни при чем... Нет, лучше и не пытаться перевести эту картину на телеэкран: получается что-то очень знакомое, и неожиданно для себя
догадываешься, откуда... Да, круглый иллюминатор «Наутилуса», а за ним
милая фантастика нашего детства, с ее наивной игрушечной бутафорией. Авторы телеспектакля идут принципиально другим путем, пожалуй, единственно возможным для телеэкрана, и, заметим, единственно приемлемым в жанре фантастики, где так важно «сделать остальное реальным и человечным. Подробности надо брать из повседневной действительности».
Не пытаясь придумать несуществующее, они обставляют станцию вещами
обычными, теми, что нас окружают. Скажем, ученые переговариваются по
видеотелефону, и в этом аппарате узнаешь обычный монитор, который встретишь на любой телестудии, здесь обычные столики и стулья, какие увидишь в кафе. Здесь есть аппаратура из реальной лаборатории, а удиви
тельных конструкций, взятых напрокат из журнала «Техника — молоде
жи», нет, удивительных, кстати, тем, что таких никогда не встретишь.
Создателям телеспектакля важно заручиться доверием зрителя к тому, что
они показывают на экране. Кроме того, они помнят, что перед ними
зритель шестидесятых годов, которому «пронзительный скрежет стали,
упруго ударившейся о сталь», может показаться игрушечно-театральным, ибо он уже видел на том же телеэкране мягкую стыковку космических кораблей. Достоверность обстановки на станции не вызывает сомнений.
Возникает доверие к этой среде, этим людям и к самому чуду фантастики. Итак, «рассказ становится человечным...». В нашей телеповести это осо
бенно важно, поскольку, как уже говорилось, не космические, а человече
ские проблемы стали ее содержанием.
История отношений или рассказ о любви Кельвина и Хари, принадлежащий к лучшим страницам повести, здесь, в телеспектакле, прослежен
внимательно, повествуется день за днем —
история возникает, как со
страничек дневника, во всех подробностях.
Сначала Кельвин лишь поражен необычайным сходством призрака с той, «земной» Хари, которую он потерял десять лет назад и о которой помнил все эти годы. Вскоре он понимает, что перед ним таинственная копия,
чудовищная подделка, и избавиться от страшного наваждения становится
главной его целью. Но постепенно его начинает привлекать это странное
существо, эта новая Хари — внимательная, чуткая, мучающаяся от ощу
щения собственной странности... Он проникается сначала сочувствием, потом человеческой жалостью к этому милому, и, должно быть, обреченному существу. И, наконец, он понимает, что любит ее. Любит уже не
воспоминание о той, прежней, земной подруге, как думает Хари, но любит
ее при всей непостижимой странности ее происхождения и бытия.
В. Лановой играет любовь-сочувствие, любовь-жалость, и этот мотив чрезвычайно важен здесь и должен быть нарисован точной рукой.
