Он опять взял меня за плечи и спросил:
— Ты меня вспоминала?
— Да. Много раз.
— Я тоже. И вообще, знаешь, у меня здесь нет никакого дела. Я просто взял отгул и прилетел. Чтобы тебя увидеть. Только ради этого.
Кто бы поверил на моем месте? Я поверила мгновенно. Что угодно думайте — хоть умрите от смеха! — но я и сейчас убеждена: он не врал. Чистейшая, светящаяся правда! Он приехал ради меня.
В одиннадцать ночи я позвонила домой из гостиницы. Хорошо, что не поставлены еще всюду видеотелефоны! А то сколько бы у родителей было преждевременных сердечных приступов!..
— Мама, это я. Сегодня меня не ждите. Я в одной компании и здесь у девчонок переночую.
Максим включил телевизор, чтобы создать иллюзию этой самой компании.
Мама ответила, как полагается в таких случаях:
— Какая еще компания! Ты что, с ума сошла? Немедленно иди домой!
— Нет, я же сказала. Не могу я прийти. Пойми, пожалуйста, и не ругайся.
— Где ты? У кого?
— У Юльки Татарниковой. (Вот вру, вот вру!)
— Где она живет, твоя Юлька?
Ну да, скажи ей, а она, чего доброго, прикатит к Юльке на машине…
— Зачем тебе это, мама? Это не важно. У нее и телефона нет. Я от соседей звоню. Я жива — и все.
Вдруг мама замолчала, и раздался голос отца:
— Ты что это, дочь, домой не собираешься возвращаться? — Он, наверно, вырвал трубку. Голос был трезвый.
— Нет, я приду. Только не сегодня. Сегодня задержусь.
— А кому ты завтра нужна? Кому? — загремел отец. Даже Максим услышал и беспокойно приподнялся на локте. — Если сегодня не придешь, можешь и завтра не являться, поняла?
— Как не понять, папа. Поняла.
— Вот так! — скрепил отец. Пошли частые гудки. Максим дотянулся до телевизора и выключил его.
Некоторое время мы молчали.
— Смелая ты… — пробормотал он. Обнял меня и по целовал тихо-тихо, как спящего ребенка.
Я почувствовала такую нежность к нему, даже дыхание перехватило. А страха, раскаяния не было никакого. Только сильная нежность и радость. И что-то будто случилось с глазами: я стала вдруг видеть в темноте. Или темнота превратилась в солнечное, пылающее утро, когда все просто и ясно и легкость духа поднимает над землей?
Максим нашарил на стуле сигареты и спички. Закурил и сказал:
— Послушай… самое время тебе спросить, женат я или нет. — Я молчала, улыбалась в темноте. — Ну, спрашивай! — настаивал он.
— А зачем? Зачем мне это знать?
— Хотя бы из любопытства.
— Хорошо. Ты женат или нет?
— Женат.
В груди у меня что-то оборвалось, хотя именно такого ответа я и ожидала.
— Теперь спроси, есть ли у меня дети, — помолчав, предложил он.
— Нет, не хочу.
— Тогда я сам скажу. У меня мальчишка двух лет.
Я закрыла глаза. Вот теперь стало темно. Не потому, что закрыла глаза, а от его слов. Он продолжал:
— Я не живу с семьей. У моей жены есть другой человек, понимаешь? Я развожусь с ней. У нас была не жизнь, а свинство. Неважно, кто виноват. Наверно, оба. Сына жалко, но ничего не поделаешь…
Когда все случилось, я не вспоминала об отце и матери. Забыла о них. А сейчас ясно услышала их негодующие голоса: «Дура! Дура!». Даже, кажется, ощутила боль от пощечин… Тряхнула головой, чтобы отогнать это наваждение, и спросила:
— Зачем ты мне это говоришь?
Утром, часов в десять, когда отец и мать, по моим расчетам, были на работе, я пришла домой. Дверь открыл Вадим. Отступил в сторону и вяло, без удивления и радости сказал:
— А, ты…
У него был такой вид, будто он не спал всю ночь. Глаза красные, усталые, лицо помятое. Меня пронзила жалость. Достается ему! Вчера, конечно, был скандал, и он отсиживался на своей веранде, а может быть, и его вовлекли… Называется, приехал отдохнуть!
— Ты уж извини, Вадька… — начала я.
Он скривился, махнул рукой — отстань, мол! — и ушел в ванную комнату. Я сняла босоножки, прошлепала на кухню и стала его ждать. Мне не терпелось выложить ему свои потрясающие новости и увидеть, как он раскроет рот от изумления… Конечно, будь он повнимательнее, сразу бы увидел, что со мной что-то произошло, что вся я сияю, как глазированный пряник.
Наконец он появился. Волосы его были мокрыми. Голову, что ли, держал под водой? Направился было на веранду, но я его остановила:
— Вадька! Мне надо тебе что-то сказать. Это очень важно. А ты, пожалуйста, передай маме и отцу. Так будет лучше. Ну, вот.
— Да говори, не тяни, — поморщился он.
— В общем… — Я сглотнула слюну, улыбнулась. — Ты только, пожалуйста, не пугайся. Я замуж вышла.
Мой брат не испугался — это не то слово и не то состояние. Он просто помертвел. Стал серый-серый, глаза застыли, а без того худые щеки впали. Узкие плечи приподнялись.
Испугалась я. За него. Молчал он, наверно, с минуту, но сказал очень точные слова:
— Когда ты успела?
Вот именно: не «за кого?», а «когда ты успела?». Его потрясла жуткая скоропалительность события, и в этом он открылся весь как на ладони.
