Едва все расселись в хранилище на затаренные картошкой ящики и закурили, Кулик-Ремезов подошел к бригадиру, проговорил бодрым тоном:
— Ну, Антоныч, я, пожалуй, пойду. Подсобил вам, как мог… Я ведь предупреждал тебя: вагон без транспортера не потяну. Все хорошо, пока хорошо…
Грузчики молчали, курили.
Кулик-Ремезов потоптался неловко, добавил:
— В наряд меня за вагон, само собой, не включай. Это я так работал… Чтобы подсобить.
— Да чего там, Егор, иди, — не глядя на товарища, проговорил Антоныч, — спроси у деда Саши досок, эстакаду подремонтируй.
После ухода Кулик-Ремезова в хранилище повисла тягучая, нехорошая тишина. Грузчики затягивались дымом и друг на друга не смотрели. Лишь Васька, которого слегка разморил «черт», посматривал на всех с ожидающей ухмылкой.
— Ну что, начали? — проговорил Антоныч и поплевал на сигарету.
В голосе бригадира на этот раз не было обычной спокойной твердости. В голосе его слышалась даже виноватость.
— Погоди, Антоныч… — Федор достал из пачки новую папиросу, прикурил ее от горящего окурка. — Скажи-ка, бригадир, на хрена лично мне все это надо?
— Чего надо? — будто не понял Антоныч.
— Ну вся эта, как вон Васька говорит, альтернатива? Вот ты говорил, что без транспортера грузить не будем. Почему же вкалываем, пупы рвем?
— Дак ведь с транспортером начали, — без убедительности в голосе возразил бригадир, — а потом куда деваться, не бросать же вагон?
— А помнишь, Антоныч, когда я из Заготконторы уйти хотел, что ты нам обещал? — не унимался Федор. — Не ты ли грозился Голубу с базы изгнать? А что вышло? Мы тут хребет на него ломим, а он водку жрет, Римму Белую щупает да над нами посмеивается.
— Ну, положим, работаешь ты не на Голубу, — вяло сопротивлялся бригадир, — а на него мы управу найдем. Завтра впритык этим делом займусь.
— Нет, Антоныч, — Федор решительно сплюнул, — мое терпение лопнуло. В таком бардаке работать больше не хочу. Васька, — Федор неожиданно повернулся к Дурмашине, — у тебя есть чего выпить?
— А то нет, — просиял Дурмашина.
Васька, довольный, что может ублажить просьбу такого мужика, как Федор, извлек из-под доски черную бутылку.
— Ну-ка убери это! — в голосе бригадира послышалась привычная твердость. — Ты что, Федор, забыл про наш уговор?
— Все мы забываем, что обещали, — буркнул грузчик и вырвал из рук Дурмашины бутылку.
Антоныч вдруг поднялся, подошел к Федору вплотную. Федор тоже поднялся — широкий, злой, распаренный румянцем, смотрел на бригадира зло.
— Вот что, Федор, — голос бригадира дрогнул от волнения, — что не сделал обещанного — моя вина. Но слова свои помню и держать их буду. А ты, ежели выпьешь сейчас… — Антоныч на секунду запнулся.
Васька со Степой с интересом наблюдали за редкостной для них сценой. Дурмашина приоткрыл даже рот в ожидании: чем накажет Федьку Антоныч?
— Ежели выпьешь, к работе не допущу.
— Что?! — глаза грузчика изумленно расширились.
— Гы-ы! — гоготнул Васька.
— К работе не допустишь? — Федор не мог прийти в себя, не мог взять в толк слова бригадира. — Уж не к этой ли вот работе?
— Не допущу! Ни к этой, ни к другой! — бригадир стоял перед грузчиком прямой, сухонький, смотрел прямо в глаза Федора.
— Да я… — задохнулся грузчик. — Да я твою работу… — заревел он, захлебываясь матерщиной, — да и тебя вместе с ней, — и пошел к выходу.
— Ну, бригадир, — Степа нахлобучил на лоб шапку, — я без Федьки не работник, сам знаешь. Да и не потянуть нам без него вагон. Пусть Голуба расхлебывается. Надо его проучить разок, — и Степа двинулся следом за Федором.
Оставшись одни, Антоныч с Васькой молча выкурили по сигарете. Потом бригадир снял со стены узелок, проговорил устало:
— Пообедаем, что ли, Василий?
— Пообедаем, — охотно согласился Васька.
Антоныч развязал авоську, распотрошил в ней газетные листы, достал старый, с глубокими вмятинами, армейский котелок, закрытый крышкой, бутылку молока, ковригу хлеба. Не без труда снял с котелка крышку, протянул напарнику самодельную деревянную ложку.
— Ешь. Каша гречневая. Молоком запивай.
Жеманиться и стесняться Дурмашина не привык.
— Каша — мать наша, — проурчал Васька. — Ешь кашу, мать вашу! — и он сочно захрустел луком, запустил ложку в котелок.
Васька так увлекся едой, что вспомнил о бригадире, когда ложка в котелке стала скрести дно.
— А ты че, Антоныч? — слегка смущенный, Дурмашина потряс котелок, протянул его хозяину.
— Доедай. А я молока попью.
Выскребая ложкой котелок и сочно чавкая, Дурмашина приметил на помятом боку котелка выцарапанные буквы. Прочитал по складам: «ряд. А. П. Анисимов. Авторота. 24—47». Спросил:
— В автороте, выходит, служил? Шоферил?
— Шоферил.
— На какой машине?
— На полуторке.
— А у меня ЗИС-150 был. Четыре месяца только и поработал. Глонул с получки альтернативы, раскочегарил свою «ласточку» и на Красногорском повороте, знаешь, в дом лесника врезался. Куды мотор, куды колеса, а дом на меня. Год дали. Я леснику чего ить должен остался. А ты че, на фронте шоферил?
— На Ладоге. «Дорога жизни» была такая. Слыхал?
— А то нет.
— Все собираюсь съездить на Ладогу, места старые посмотреть. Там, говорят, вроде как музей теперь.
