— Я че, мне велено было.
— Велено? А кто речку Наплотинку загубил? Сам ведь додумался в нее две бочки хлорки высыпать, а потом рыбу по деревням продавал. Ведь такие, как ты, Васька, имей они возможность, всю Россию пропьют, загубят. Ведь у тебя, Василий, ни за что сердце не болит, душа не ноет.
— Это ты, Антоныч, бочку на меня катишь зря, — всерьез обиделся Дурмашина, — я не таковский. Я вон, когда Голуба за тобой шпионить уговаривал и поклеп возвести, я отказался. Хошь сейчас, говорю ему, уйду из Заготконторы, а Антоныча позорить не стану.
— Эх, Васька, Васька! Подлость не сделал и гордишься как заслугой-наградой. Почему так, Василий, мы с тобой оба, вроде, одинаковые: бессемейные, ты не шибко грамотный, я тоже. И дело одно небольшое справляем — вагоны грузим. Но ты живешь — хоть потоп после тебя, а у меня сызмальства за все, что делаю, душа болит, ответственность ощущаю. И за вагон недогруженный сердце ноет, и за природу покалеченную ноет, и за ребят, что в космосе летают, покоя нет, и за людей в разных странах заморских, что между собой по-доброму договориться не могут, злобствуют, себя и детей своих понапрасну губят, кровь льют как воду. Вся пакость на земле, Василий, из-за таких, как ты, в которых ответственности нет, которые одним днем на свете живут.
— Эх, Антоныч, Антоныч! — вздохнул Дурмашина. — Зря ты меня обижаешь всегда. Што ты, Христос? Откуда знать можешь о душе моей, болит она у меня или не болит. Вот откровенно скажи, чего тебе в жизни надо? Два желания чтобы: одно — по малой, другое — по большой?
— По малой, Василий, я бы сына хотел.
— А по большой?
— По большой… Чтобы война на земле перевелась навсегда.
— А я по малой второй класс хочу заиметь, на дальние рейсы ходить. Чтоб, когда из рейса домой вернулся, баба меня ждала без обмана, щи горячие с мосолыгой и телевизор.
— Про бабу ты не упоминал, — уточнил Антоныч. — Про собаку говорил.
— С собакой я в рейсы ходить буду, а дома чтоб баба ждала.
— Ну, а по большой твое желание? — спросил Антоныч не без интереса.
— По большой… — в голосе Дурмашины послышалось вдруг смущение, — по большой я бы хотел заделаться… писателем.
— Кем?!
— Писателем. А че? Вон Максим Горький тоже вроде меня был. Вагоны грузил, в пекарне работал, и били его тоже. И не шибко грамотный был, как я.
— Горький не пил, читал много, и глаз у него на людей и жизнь острый.
— И у меня, Антоныч, глаз на людей ох какой острый! — взволнованно прогудел в темноте Дурмашина. — Ты не гляди, што я альтернатива ходячая, я ох как все ощущаю. Всякую сволочь нутром чую и хорошего человека сразу секу. Пить я брошу, а книжки че? Пошел в библиотеку и читай от пуза. Я раньше в детдоме любил книжки читать. Этого, как его… американца… Джека Лондона любил читать. Он почище нас с Горьким «волком» был, матросом на кораблях плавал, а потом тоже писателем заделался.
— О чем бы ты, Васька, писал и для чего? Для славы? Для денег?
— А че, деньги мне не помешают. Будь я при деньгах, перво-наперво закатил бы всей Заготконторе великую пьянку, почище той директорской, когда Ивану Александровичу тридцать пять лет справляли. А сам бы — ни в одном глазу. Очень охота мне хоть разок трезвыми глазами на всех пьяных посмотреть — полюбоваться. Слава тоже пускай будет, брыкаться не стану. А писал бы я, Антоныч… Есть у меня мыслишка. Я ведь много где работал, не только в Заготконторе. И на лимонадном заводе вкалывал, и на консервном, и на мясокомбинате. Там такие, как Голуба наш и Анастасия Хрустальная, — тоже имеются. Я все их дела-делишки во как знаю. Представляешь, Антоныч, — Васька возбужденно-нервно гоготнул, — появляется моя книжка и в ней все до тонкостей про это жулье расписано. И с натуральными фамилиями. Во заметали бы икру! Другие пускай о великих делах пишут, о космосе там, о БАМе, я бы только о паразитах писал.
Васька помолчал немного и уже сонным голосом напомнил:
— Значит, договорились, Антоныч: завтра сажаешь меня на автопогрузчик. С директором я сам поговорю, а ты словечко за меня замолви. Будь спок, не подведу.
Васька помолчал, еще минуту и вдруг раскололся таким взрывным рокочущим храпом, что Антоныч вздрогнул и чертыхнулся:
— Эк тебя разрывает! Что твой погрузчик работает.
Повернувшись на бок, Антоныч надвинул на голову подушку, чтобы не слышать Васькиного храпа. Но сон не шел. Отогнал сон Дурмашина своей болтовней. Это надо додуматься: писателем! И не пьян вроде. Вот уж истинно: чужая душа — потемки. Сколько лет бок о бок с ним живут, работают, кажись, знает он Дурмашину как облупленного, а вот поди ж ты… Может, зря он сегодня на Ваську напустился. Бросит пить, не бросит — его дело, а поддержать мужика надо. «Будь что будет, посажу Ваську на автопогрузчик, — твердо решил заведующий. — С директором сам завтра переговорю».
