Пока «волки» одевались, Васька громыхал в кладовке вилами, граблями, лопатами, отбирая нужный инструмент. Когда же Дурмашина объяснил дружкам трудовую задачу и вложил в их безвольные вялые руки крепкие картофельные вилы, на него посыпались проклятия.
— Что б тебе, Дурмашина, век сыру не едать! — проверещал Цимус.
— Так я тебе и стал грузить, — прорычал Локатор. — Бутылку «черта» ставь!
И только Петька Убогий, не привыкший ни к каким возражениям в работе, послушно подцепил вилами несколько картофелин и высыпал их в контейнер.
— А ну берись, убогие, дружнее! — подбодрил Васька дружков. — Сами знаете, за мной не пропадет. Я с альтернативой завязал крепко, вся моя доля теперича ваша.
Голословное заявление Дурмашины, не подкрепленное материально ощутимым доводом, конечно же не могло вдохновить «волков» на бесплатно-ударную работу, но вяло ворошить вилами рассыпанную картошку они принялись.
— Это кто же такое натворил? — раздался за спинами «волков» протяжно-напевный голосок сторожа Петруничевой. — Все ты, Васька, безобразничаешь!
— А ну поможем мужикам картошечку собрать, тетка Оля! — предложил Дурмашина, энергично орудуя вилами.
— Была нужда! — фыркнула Кошатница. — У меня своих делов хватит.
— Как это «своих»?! — удивленно спросил Васька и прекратил работу. — Свои дела дома справлять надо, здеся дела общие, государственные. На твоем дежурстве авария, можно сказать, произошла, а ты куда смотрела? Почему допустила такое без начальства? Может, картошку специально рассыпали, чтобы легше воровать было?
Васькина речь была хоть и нескладной, и насмешку в ней Кошатница улавливала, но впечатление на сторожа Петруничеву произвела. Начальство и впрямь могло спросить с нее за рассыпанную картошку. Без лишних слов сторож Петруничева схватила корзину, подвернувшуюся ей под руки, и принялась сноровисто собирать в нее картошку.
— Давно бы так, — проворчал Дурмашина довольный. — А то любишь ты, тетка Оля, голой на елку взобраться и задницу не ободрать.
Подключив Кошатницу к работе, Васька вновь полез в кабину погрузчика, крикнув:
— Вы собирайте покуда, а я остальные контейнера на эстакаду перетаскаю!
В этот момент раздался свисток маневрового паровоза, и возле эстакады лязгнули вагоны.
— Лешка, дуй к вагонам! — подал Васька новую команду. — Пригляди там, чтобы Кривовязов вагоны ставил впритык к сходням. Не то самим выравнивать придется.
Когда в половине седьмого утра Антоныч с грузчиками появились на базе, они не поверили своим глазам. Контейнеры с картошкой, еще вчера загромождавшие двор, стояли сейчас ровными рядами на эстакаде возле вагонов. Двери вагонов были раскрыты, на пороги их уложены тяжелые металлические щиты-сходни. Все было подготовлено к работе.
— Мы тута, Антоныч, автопогрузчик опробовали, — скромно пояснил Дурмашина. — Поработали маленько. Машина деловая, но рук требует.
С этого момента одной из центральных фигур на базе Заготконторы стал водитель автопогрузчика Василий Яковлевич Кузьмин. Все совхозные и колхозные машины, прибывающие на базу с картошкой и овощами, Васька пропускал через свои руки, вернее, через бивни погрузчика. Чертом вертелся на своей «ласточке» среди скопища машин, на полном газу взлетал на эстакаду с полутонным контейнером, легко и расчетливо сдвигал и выравнивал бивнями погрузчика тяжеленные щиты-сходни и даже железнодорожные вагоны приспособился толкать автопогрузчиком. Работал Васька с упоением, самозабвенно, к организму своему был беспощаден. Несколько раз за день выскакивал, разгоряченный, из кабины погрузчика и жадно хватал воду ртом из-под колонки. Потом выбирал в ближайшем кузове морковину покрупнее, наскоро споласкивал ее под струей и грыз с аппетитом. Иногда разламывал кочан капусты и опять же с аппетитом хрумкал его. Дурмашина прекрасно выдерживал испытательный срок, определенный ему заведующим базой, и в рабочее время не пил. Нельзя сказать, чтобы Васька вовсе перестал брать в рот спиртное. После работы волен он был делать то, чего душа желает. А душа его желала после напряженного трудового дня стаканчик-другой чистейшей «Экстры». И Васька не насиловал свою душу. Но полностью отдаваться этому увлечению уже не мог. И не потому, что старался держать слово, данное Антонычу, а совсем по другой причине. Из-за своей Большой Мечты. Читая иногда в районной газете короткие рассказы фотокорреспондента-очкарика, который не раз бывал у них на базе, Васька испытывал нестерпимый творческий зуд. Он не сомневался, что может написать не хуже очкарика и многих других. Хотелось показать Заготконторе, что и он, Васька Дурмашина, может ворочать не только горбом.
