В этот вечер плотник Кузьмин занимался литературным трудом допоздна. Написал не только миниатюру о Лешке Локаторе, но и продолжил работу над самым крупным своим произведением — рассказом «Альтернатива». Рассказ этот о Заготконторе их Васька вынашивал давно, и писался он очень трудно. Автор впервые отказался от излюбленной своей манеры — строить произведение на одних лишь голых диалогах двух действующих лиц, ввел значительное число персонажей, внутренний авторский монолог и даже пейзаж. Рассказ этот Васька намеревался прихватить завтра с собой на литературное объединение.
Настоящего живого писателя Васька Дурмашина видел впервые. И был разочарован, здорово разочарован, как если бы ему всучили вместо «Экстры» бутылку «Яблочного». С далеких детдомовских времен остались в памяти его два писательских имени: Джек Лондон и Максим Горький. Писатели эти заронили в ребячью его душу негасимую искру, которая в самые темные дни Васькиной жизни светила ему, в самые холодные — согревала. Не помнил Васька уже ни одного названия произведений писателей этих. Некогда любимый герой его Мартин Иден слился в ослабленной алкоголем Васькиной памяти с именем Джека Лондона и превратился в единый писательский образ человека, которого не могут сбить с ног никакие житейские бури, который, если захочет, всем утрет нос — будь то пьяная кабацкая драка, учеба, писательское дело или беспощадная, не признающая слабых и безвольных, работа на износ, на выбывание. Ваське казалось иногда, что Джек Лондон — это он сам. Крепкий, не боящийся никакой работы и ничьих кулаков, за плечами его остались нелегкие дорожки, сродни лондонским. Стоит ему захотеть, взять в руки книгу — и он узнает все, что знает человечество; взять в руки перо — и он потрясет мир, как сделал это Джек Лондон.
Но иногда, особенно когда били Ваську или когда беседовал он с конюхом Женей о жизни и наблюдал вблизи неуемную людскую жадность, ощущал себя Васька Максимом Горьким. Казалось ему, что давным-давно это он написал рассказ про бездомного вора-бродягу, Васька помнил даже имя бродяги — Челкаш, и молодого крестьянского парня, который из-за рубля лишнего на любую пакость готов, убийство даже. Парень этот вырос, состарился, превратился в конюха Женю со сморщенной слащавой рожей, и Ваське хотелось иногда плюнуть в эту рожу, как плюнул Челкаш в глаза того молодого жадюги.
Нет, сидящий за столом писатель внешним своим видом разочаровал Ваську. Руководитель литобъединения не был похож ни на Джека Лондона, каким Васька представлял его себе, ни на Максима Горького, а смахивал скорее на Цимуса. Только в очках, с лысиной, и глаза к носу сходятся, будто муху на носу своем разглядывает, и все головой крутит, как тетки Фросин гусь. Вспомнив гуся, Дурмашина едва не загоготал. Околел тот гусь, опился удобрениями, а «волки» на базе сварили его, пошел под закусь. В разгар пира завбазой Лука Петрович вывернулся откуда-то, угостили и его гусятиной. За милую душу умял лапку и крылышко, а когда узнал про дохлятину — Цимусу по зубам съездил и целый день плевался, рассол капустный пил.
Неожиданно Васька услышал знакомую фамилию, произнесенную руководителем литобъединения: «Достоевский» — и встрепенулся. Подтолкнул локтем в бок фотокорреспондента, прошептал:
— Это который Достоевский? С «Химика», что ли? Он че, тоже сюды ходит?
— Писатель Достоевский, — шепнул в ответ очкарик и осуждающе качнул головой, — Федор Михайлович.
— А… С «Химика» который — Толькой зовут. Мастак был политуру перегонять, да погорел…
Васька не успел объяснить очкарику, почему погорел Толька Достоевский, — писатель кашлянул строго, поправил на остром носике очки, проговорил:
— А теперь послушаем стихи Зои Малышевой. И попрошу соблюдать тишину.
Васька рассеянно слушал, как Зоя, краснея лицом и запинаясь, читает стихи, и почему-то не нравились они ему сегодня. И вообще все здесь не то. Не мог Васька и себе объяснить толком, чего ожидал он, впервые в жизни направляясь на литературное объединение, которое ведет профессиональный писатель в настоящей газетной редакции. Но чего-то ждал. А тут собрались в комнатухе, похожей на базовскую их конторку, несколько человек — и сосунки желторотые, и пенсионеры, сидят по углам, перебирают свои бумаги, читают что-то под нос себе, бормочут, хвалят друг друга.
Атмосфера литературного общества начала тяготить Ваську, раздражать. Он заелозил на стуле, засопел, его так и подмывало отпустить вслух прибаутку хорошего, базовского их засола. Неожиданно Дурмашина поймал взгляд писателя из-под очков и замер, пораженный: в писательском взгляде уловил он ту же смертную тоску и скуку, которая томила его. И еще Васька наметанным глазом определил в писателе: хочет пива. Выступающих писатель слушал рассеянно, незаметно потирал пальцами виски, облизывал сухие обметанные губы и все крутил, крутил головой, будто не держалась она у него на тонкой шее.
«Ломает мужика, — сочувственно подумал Васька. — Видать, вчерася перебрал. Пару кружек пивка — и как рукой сняло бы».
