Была еще одна причина неприязни Антоныча к Битюку. Скорее и не причина даже, а так… слушок давний, о котором на базе теперь и не помнил никто. Поговаривали в свое время, что родила тетка Фрося Ивана от Луки Петровича. Была она лет на пятнадцать старше Луки Петровича, в красавицах и в молодости не ходила, чем могла прельстить разборчивого Голубу, трудно понять. Хотя по хмельному делу Лука Петрович и бочку с квашеной капустой обнять мог и расцеловать. А вот почему Фрося не противилась Голубе, один бог знает. Может, и вправду наговоры одни, слухи. Но всякий раз, когда Антоныч встречал сонно-вялый взгляд Битюка, он не мог подавить неприязни к парню. Корил себя за злобность, упрекал, но поделать с собой ничего не мог.
— Как же, Антоныч, примешь Ваньку-то моего? — вновь спросила тетка Фрося и всхлипнула.
— Где он?
— Эвон за дверями стоит. Ванька, подь сюда!
Битюк ввалился в конторку, не поздоровавшись, громадный, щетинистый. Хмуро уставился в пол.
— Почему на люди входишь и не здороваешься? — строго спросил Антоныч.
— Забыл.
— Бороду тоже забываешь брить? Посмотри, похож на кого, хуже скотины безхозной. Матери за тебя срам один, стыд. Кем хочешь работать на базе?
— Известно кем, грузчиком.
— Грузчиком?! Нет, Иван, рано тебе еще грузчиком. На костяной склад тебя покуда определим, а там посмотрим. На человека походить станешь, на прессовку макулатуры пойдешь. Грузчиком! До грузчика тебе еще далеко. Мечта-то у тебя есть какая?
— Шо такое? — удивился Битюк и впервые за весь разговор посмотрел в глаза заведующего.
— Где бы ты хотел работать больше всего, по желанию своему, а не по нужде-приказу? — уточнил свой вопрос Антоныч.
— С животиной он любит возиться, Антоныч. С животиной, — подсказала тетка Фрося. — Ему бы при лошади быть, возчиком.
— Ага, возчиком, — сонные глаза Битюка неожиданно ожили. — Антоныч, возьми меня возчиком.
— Конюх Женя скоро на пенсию уходит, — подсказала опять тетка Фрося, — Соловей без присмотра останется.
— Он у тебя за собой присмотреть не может, а тут существо живое, — одернул тетку Фросю заведующий. — Всему свое время. Поглядим потом. А пока, Иван, иди в контору, пиши заявление рабочим на костяной склад. Иди, иди, да и побрейся сегодня, побрейся.
Битюк вышел, а тетка Фрося, поблагодарив заведующего за заботу-внимание, спросила вдруг:
— Слыхал, Антоныч, про Марию-то?
— А что мне Мария? Не интересуюсь.
— Заболела она…
— Ее дело. Она мне никто. Говорил ведь тебе уже: не суй нос, куда не просят.
— В больницу ее в Ленинград увезли.
Антоныч поперхнулся, кашлянул. Глянул в красные, все понимающие глазки тетки Фроси, спросил тихо:
— Что там у нее?
— Плохо у нее.
— Ну?
— Высохла вся, как щепка. Ветром качает. Рак, говорят.
Антоныч не спросил больше ничего у тетки Фроси, сидел за столом с видом спокойным, равнодушным даже. Страшный смысл услышанного до сознания его доходил медленно, наплывал, словно удушливый непроглядный туман. И сквозь этот туман, издалека откуда-то, долетал до него голос тетки Фроси:
— Мальчонку ее, Антона, старухе Поликарповне пока определили. Помрет Мария, куда его? В детдом?
— Как помрет? — Антоныч вздрогнул.
— Да так вот, — тетка Фрося строго поджала тонкие бесцветные губы. — Рак ведь. Операцию ей будут делать.
— Может, ошиблись, не рак вовсе?
— Может, и не рак, — согласилась тетка Фрося. — Вон у Кузьмича, толмачовского грибовара, тоже говорили рак, а до сих пор живет.
Тетка Фрося ушла, Антоныч долго еще сидел за столом недвижимо, сжав виски ладонями. Звонил телефон, кто-то заглядывал в конторку, спрашивал что-то, заведующий не отвечал. Наконец, словно проснувшись, Антоныч огляделся, потом снял телефонную трубку и набрал номер директора Заготконторы. Попросил глухо:
— Илья Терентьевич, отпуск мне срочно нужен. На неделю хотя бы пока. Хоть за свой счет дайте, хоть очередной. Срочно надобно, с завтрашнего дня.
— Что случилось, Антон Павлович?
— Семейные обстоятельства, Илья Терентьевич. Свои дела разные приспичили. Очень вас прошу за отпуск. Очень!
— Вы кем приходитесь ей? — спросил врач.
— Муж я, доктор. Муж ейный.
— Дети есть у вас?
— Дети? Детей нет. Хотя вру, мальчик имеется. Имеется.
— Ничего утешительного сказать не могу. Рак. Через три дня операция. Но надежды почти никакой.
— Увидеться можно с ней?
— Можно. После трех часов.
В ожидании встречи с Марией Антоныч бродил по мрачноватому скверу во дворе больницы, наталкиваясь, словно слепой, на фигуры в серых халатах, гуляющие по дорожкам сквера. Каким нелепым, диким сном казались ему сейчас годы жизни, прожитые без Марии, рядом с ней. Кому и что он хотел доказать? По собственной воле, из-за бессмысленного своего упрямства отказывался от самого дорогого человека, мучая и ее и себя. И вот теперь Мария уходит от него навсегда. А может… Доктор сказал «почти». «Почти» — это еще надежда. Только бы Мария выжила, только бы выжила. На руках ее домой принесу, на коленях буду просить прощения.
