Марию Антоныч не признал. Даже когда остроскулое землисто-серое лицо ее приблизилось вплотную и раскосые глаза ее глянули в его глаза, не признал. Будто в гробу увидел Марию — незнакомую, чужую, холодную. Обнял ее, заплакал.
— Одна к тебе просьба, Антон: возьми сына моего, не оставляй его. Пусть ему будет лучше, чем нам, пусть будет лучше, — прошептала Мария тихо, бесслезно.
— Поправишься ты, Мария! Поправишься!
— Нет, Антон. Плохо мне. Горит все в груди.
— Прости ты меня…
— Не надо теперь, Антон. Бог нам судья, прошло все. Сына не забудь, ему жить.
Две ночи и три дня сидел Антоныч недвижимо на скамейке в больничном сквере, ждал, когда Марии сделают операцию. За все это время только один раз попросил мальчишку, пробегающего мимо, принести ему откуда-нибудь воды напиться, и сунул мальчишке в руку рубль. Ночью пошел дождь, и Антоныч напился воды из-под водосточной трубы и вновь сидел на скамье бездумно, окаменев, сгорбившись. Днем к нему подходили люди — больные в серых халатах и родственники их, дворник. Спрашивали, почему сидит здесь так долго и зачем? Антоныч отвечал коротко, что ждет, когда сделают операцию Марии, жене.
На третий день дворник принес ему бутылку молока и теплую ватрушку, но от еды Антоныч отказался и попросил воды. Дворник пошел в больницу и из окна второго этажа показывал на него пальцем какому-то человеку в белом халате. Человек этот кого-то позвал, вокруг него столпились люди в белых халатах и стали совещаться промеж себя, и посматривали из окна вниз, на Антоныча, и удивленно покачивали головами.
Не кричи так жалобно, кукушка,
Над водой, над стужею дорог!
Мать России целой — деревушка,
Может быть, вот этот уголок…
Как-то раз немолодой начинающий писатель из Новгорода Илья Востров — напарник мой по туристско-рыбацким походам — поведал, что в Холмском районе на берегу Ловати пустует избушка известного ленинградского писателя Глеба Горышина.
«На вид он мужик спокойный, рассудительный, — рассказывал мне Илья, — но если втемяшится ему что в голову — оглоблей не выбьешь. Повел я его в позапрошлом году вниз по Ловати, захотел он те места посмотреть. Дед его когда-то гонял по Ловати барки с дровами. Шли мы с Горышиным от Холма до самого Парфино пешком. Сам знаешь, какая красотища на Ловати весной. Черемуха цветет, берега словно сугробами белыми завалены, соловьи свищут, три заброса спиннингом сделаешь — щука! Перемет поставишь — через два крючка то сом сидит, то щука, то жерех. Угри и те попадаются. И дичи разной навалом, что уток, что тетеревов, что зайцев. Дороги и поля кабанами изрыты, я поначалу думал — пьяный тракторист землю пахал. Кто ружьишко держит, кабанов прямо из окна бьют или с чердака. Как увидел Глеб этот земной рай, загорелся. «Хочу, говорит, избу в деревне купить, роман здесь буду писать». Сколько ни отговаривал, ни в какую. Купили домишко в деревне Березовка у старухи за триста рублей, старуха в соседнюю деревню к сестре решила переехать, ей что-то за восемьдесят уже было. Место красивое выбрал Глеб, но избе той красная цена полста рублей, а не триста. Пожили в избе с неделю, и затосковал Глеб, обратно в город захотелось. К деревенской жизни тоже привычку надо иметь. Тишина там — в ушах звенит, горожанин с больной головой ходит поначалу, заснуть не может. В деревне здоровому человеку просто необходима физическая работа, тогда и сон хороший будет, и настроение. А Глеб — ему молотобойцем впору работать — с утра до вечера пишет, ночью заснуть не может. Тут еще, как назло, крыса в доме завелась. Ночью светлынь, она, паразитка, сидит на печи, словно кошка, и поглядывает на нас злобно, аж жуть иногда берет. Глеб на ночь кирпичи битые стал припасать, швырялся в крысу, матерился. Потом в одночасье собрал рюкзак и говорит: «Зимой сюда приеду роман заканчивать. На лыжах буду кататься, на охоту ходить и обязательно отравы прихвачу, чтобы извести эту нечисть». И еще вторые рамы наказал мне изготовить для его избы, чтобы зимой теплее было. Вон эти рамы, третий год в чулане лежат — двадцать пять рублей за них отдал, а Глеб и глаз сюда не кажет. Слышал я: ездил он недавно в Африку, говорят, и там что-то купил, хижину, наверное, из тростника. Так что если имеешь желание, езжай на Ловать и живи в его избе сколько хочешь, — заключил свой рассказ Илья. — Прихвати только с собой эти проклятые рамы, чтобы они мне глаза не мозолили, и выкоси вокруг избы траву, чтобы не сгорела ненароком от пала».
Предложение Ильи пришлось кстати. Близился очередной отпуск, и мне давно хотелось отдохнуть хотя бы недельку где-нибудь в безлюдье, тиши, на берегу рыбной речки. Одно смущало: нет разрешения на жительство хозяина домика. Вдруг сам нагрянет, а на даче его чужие люди ждут. Но Илья успокоил меня: «Езжай и живи смело. В случае чего, ты от моего имени дачку ремонтировать подрядился: рамы вставить, крышу перекрыть, печь подправить…»
