— Ну, пригласи, — согласился папа, — только меня уволь от общения. Мне сейчас просто не до знакомств. И давай спать.
Все произошло почти так, как предсказывал Аркашка Черный. Лысый появился у них через несколько дней после того ночного разговора родителей. Мама подтолкнула Данилу к лысому, сказала:
— Мой сын Данила.
Лысый, морщинисто щурясь, расстегнул портфель и достал коробку конфет. Веко глаза Данилы задергалось, он принял коробку из рук лысого и, прикрывая ею глаз, вдруг громко рассмеялся и выскочил за дверь. Потом мама укоряла его, стыдила, объясняла, что так нельзя вести себя со взрослыми незнакомыми людьми, а Данила думал: почему мама с папой считают, что он ничего не понимает? Он давно все понимает, все! Он знает даже то, о чем еще не подозревает папа и сама мама, возможно, не совсем ясно осознает. Только он предчувствует: скоро всем — и папе, и маме, и ему — будет плохо. Воспитательница Нина Петровна каждый день напоминает им в садике, что они должны быть честными, всегда говорить только правду, бороться против лжи, обмана. В садике обман и ложь Даниле были предельно ясны: Витька Бабинов. При любом удобном случае Витька открывал чужие шкафчики и шарил по карманам пальто. И если находил конфеты, тут же съедал их. Они дружно боролись против этого зла — сообщали Нине Петровне о Витькиных делишках, хором стыдили его, отказывались с ним играть и дружить. Но то, Данила понимал — было детской ложью. Здесь же взрослая ложь грозно входила в их дом. Он чувствовал ее, ощущал, но ничего не мог поделать, ничего не мог предпринять против нее. Возможно, он решился бы поговорить о своих сомнениях с родителями, чтобы все стало ясно и просто, как раньше, но… Они просто посмеются над ним, как бывало всегда, когда он пытался выяснить у них какой-нибудь серьезный вопрос. Например, откуда берутся дети? Когда он спрашивал их об этом, папа с мамой нехорошо усмехались, переглядывались и говорили, что детей находят в капусте. Он уже тогда не верил им и шел за разъяснением к Аркашке Черному…
Маминого Хахаля, как с легкой Аркашкиной руки стал называть Данила лысого, он не встречал затем много дней. Но, приходя из садика домой, ощущал порой в комнате едва уловимый чужой запах. Словно надышал в комнате курящий и потный человек из парикмахерской. Встретился он с Хахалем вновь на выставке.
На выставку в Манеж они отправились втроем: папа, мама и он. Данила и прежде бывал с мамой на художественных выставках в Манеже, в выставочном зале Союза художников, а вот папа шел на выставку впервые. Даниле почему-то казалось, что на выставке они обязательно встретят Хахаля. И он не ошибся. Едва они поднялись на второй этаж, как Данила услышал за своей спиной возглас:
— Ба, какая встреча!
Оглянувшись, он увидел лысого, который протягивал к ним руки и морщинисто улыбался. Рядом с ним стояла высокая тощая тетя с белой головой. Вслед за мамой и папой Данила пожал руку лысому, а белой тете сказал:
— Здравствуйте!
Так они встретились.
Поначалу Данила думал, что белая тетя — жена лысого. Но потом понял, что ошибся. Белая тетя, видимо, работала на выставке и была на ней важной фигурой. Многие посетители почтительно поворачивались к ней и здоровались, когда они проходили мимо. В ответ белая тетя важно и холодно кивала головой, а вот с мамой разговаривала охотно и много и держала маму под руку. Лысый много разговаривал с папой, к Даниле же обращался лишь изредка с вопросом:
— Ну, как тебе выставка? Впечатляет?
Даниле нравилось на выставке очень немногое, и потому в ответ он помалкивал.
А потом лысый Хахаль подвел их к своим картинам. И хотя Данила настроен был к Хахалю отнюдь не доброжелательно, картины лысого ему понравились. На картинах его изображены были громадные заснеженные горы, пронзающие вершинами кучевые облака, а внизу под скалами скованный льдами океан. И на каждой картине среди белого северного безмолвия — обязательно вертолет, подводная лодка или крошечные фигурки пограничников.
«Умеет рисовать, — подумал Данила, — не зря мамка его так слушает. Впечатляет».
Спустя несколько дней после выставки к ним домой пришла та самая белая тетя, с которой их познакомил лысый. Мама волновалась, суетилась, торопливо раскладывала на «столе листы со своими рисунками, расставляла картины на диване, на стульях, на полу. Белая тетя, построжавшая, рассматривала мамины работы молча и неопределенно покачивала головой. Мама принялась что-то объяснять ей, но тетя сказала: «Не надо». И мама замолчала. К удивлению Данилы да и папиному удивлению, белая тетя отобрала самые жуткие и некрасивые мамины дворы-колодцы и еще несколько рисунков старых мостов, сложила все в громадную черную папку и унесла. Взамен же оставила расписку, бумажку. Расписку ту и мама и папа перечитывали вслух много раз. Говорилось в ней, что рисунки мамины взяты на комиссию музеем Федора Михайловича Достоевского. Данила тогда впервые услышал эту фамилию: Достоевский.
А потом в их доме наступил праздник.
— Приняли! — с восторгом выкрикивала мама, и целовала Данилу, и обнимала его, и тискала. — Приняли!
