Мамины рисунки купил музей!
Вскоре о маме появилась статья в центральной газете, о ней стали говорить по радио, из разных городов — Москвы, Старой Руссы, Семипалатинска — стали приходить предложения показать свои работы на темы Достоевского, а детское издательство «Малыш» заключило с мамой договор на книжку рисунков «Раскрась сам».
Данила радовался маминым успехам вместе с папой, но папин авторитет в его глазах упал. Оказывается, папа ничего не смыслит в живописи, а маму поучал. Ему, Даниле, еще простительно не понять мамины работы, но папа… Папе ничего не оставалось, как улыбаться и удивленно покачивать головой. Лысый Хахаль стал часто бывать у них и частенько подсмеивался над папой, когда его не было дома. За столом лысый всегда поднимал рюмку, глядя на маму, произносил тост за мамин талант, много и хорошо говорил о ее таланте, всякий раз добавляя: «А теперь можно подумать и о Союзе, и о новой квартире, и о мастерской». Данила стал относиться к лысому терпимее, может быть, он вовсе не хахаль, а просто хочет помочь маме за ее большой талант. А вот папа при встрече с лысым все больше мрачнел и становился неразговорчивым…
Голоса родителей за дверьми звучали теперь пугающе-спокойно. Данила оборвал свои воспоминания, встревоженно приподнялся на локте. Он уже хорошо знал: когда папа с мамой после громкой ссоры начинают разговаривать тихо и мирно, это всегда интересно послушать. Сбросив ноги с дивана, Данила на цыпочках подкрался к двери, прижался ухом к холодному стеклу.
— Миша, я не пойму, что нас с тобой еще связывает? — услышал Данила тихий голос матери. — Почему мы все еще вместе?
— У нас ребенок, Тасенька…
— Не надо о ребенке, Миша! Мне кажется, о нем-то мы думаем меньше всего. Как было бы хорошо, Миша, если бы в нашей жизни тогда ничего не менялось. Ты занимался бы самым нужным для людей делом — строил дома, а не писал свой роман «Дом строится», который никому не нужен…
— А чем бы занималась ты? — ядовито спросил папа.
— Я? Родила бы тебе еще сына или дочку. Мы жили бы в доме, который построил ты, и ходили гулять…
— …с Емелиным, — подсказал папа.
— Ошибаешься, Емелин такая же бездарность и такой же приспособленец, как и ты. Разница лишь в том, что он, в отличие от тебя, разбирается в живописи и чуть большая скотина.
— Вот как? — насмешливо произнес папа. — Ты открыла что-то новое в Емелине?
— Нет, я давно это знала. Вы, Миша, действительно очень похожи друг на друга.
— Тебе лучше знать…
— Вы не творцы, вы заурядные фотографы. Ты в своем «Дом строится» просто-напросто фотографируешь жизнь, причем под очень нужным и выгодным для тебя углом. Емелин то же самое делает в живописи. Но творчество, Мишенька, не терпит прямой фотокопии, истинному художнику необходимо пропускать жизнь через свое художественное «я».
— Что вы и делаете с Емелиным, — насмешливо подсказал папа.
— Миша, прекрати эти пошлые намеки. Уверяю тебя в который уже раз: Емелин никогда не был моим любовником и, надеюсь, не будет.
— Тогда что тебя с ним связывает? Будь он признанным или непризнанным мастером в своем деле, тогда я еще могу понять твое влечение к нему. Но, по твоим словам, он ремесленник, приспособленец, скотина, наконец. Почему же ты дня не можешь прожить без него?
— Увы, Миша, я наркоманка! Да, да, наркоманка, иного слова не подобрать. Я живу на стыке двух миров — художника и ремесленника. Я балансирую на этом стыке, как на лезвии бритвы. Чтобы шагнуть в желанный мир, мне не хватает всего чуть-чуть, чего недодал мне бог. Иногда я чувствую себя художником, но порой мне становится так страшно и больно, что я готова кричать от ужаса. И тогда Емелин делает мне инъекцию самообмана. О, он умеет это делать мастерски. Только он один так тонко соизмеряет компоненты лести, полуправды, правды и лжи, что после его словесных инъекций я прихожу в себя. Конечно же, я все понимаю и даже смеюсь над собой, но боль и страх уменьшаются, и я в состоянии снова работать. А это для меня главное.
— Черт возьми, Тасенька, но…
— Хватит слов, Миша. Я устала. Мне надо еще сходить в мастерскую. Да, кстати, сегодня звонила твоя любовница.
— Вот как, моя любовница? — в голосе папы Данила уловил смущение.
— Да, она так назвалась. Кажется, ее зовут Людмила Антоновна.
— И чего же хотела от тебя моя любовница?
— Она просила тебя, Миша, вернуть ей письма.
— Письма?!
— Да, которые ты у нее украл.
— Я украл у любовницы свои письма?
— Не свои, а чужие. Так я поняла.
— Зачем мне чужие письма? Чушь какая-то.
— Поначалу я тоже не придала этому значения, но потом… Я долго думала, зачем ты это сделал? И никак не могла поверить…
— Что ты еще сфантазировала? — устало спросил папа, а Данила затаил дыханье.
— Для эпистолярной части своего романа. Да, да, не делай большие глаза, ты не умеешь притворяться!
— У меня нет слов, Тасенька…
— Вот именно! У тебя не хватает своих слов, мыслей, чувств. И потому ты решил не утруждать свою писательскую фантазию, а использовать украденные у любовницы письма.
