— «Золоторотиком» почему? — переспросила тетка и задумалась, подперев сдобное лицо кулаками.
Была тетя Маша в этот момент в небольшом подпитии, и вопрос Петькин, видимо, разбередил ее воспоминания, растравил.
— Эх, племяш, племяш! — вздохнула она. — В четырнадцатом годочке в Питере за мной офицерик ухаживал. Да. Натуральный офицер, со шпорами, молоденький. И уж как он в меня втюрился, как втюрился… Запамятовала теперь и лицо его, и фигуру, а шпоры помню. Все, бывало, ими, как колокольчиками, позванивает и ручку мне целует. Я девка — шестнадцати годков, в соку самом, в томлении, а он молоденький, несмелый, все ручку, все ручку… Жили мы тогда неподалеку от Ротной улицы. В бараках по Ротной мастера «золотого» дела проживали, потому и прозывали их «золоторотиками». Один ихний, Ванька Черный, за мной ухаживал. Прохода, бывало, не давал, все щупал. Мужик веселый, отчаянный, да «золоторотик». На улицу с ним не кажись, от людей срам. А потом он про офицерика моего дознался. Как сейчас помню: у окошка сидим. Офицерик ручку-то у меня целует, целует. Раскраснелся весь, сердешный, раздышался, поосмелел впервой — за пазуху полез, к грудям. Вдруг чую: дух по горнице пошел нехороший. Неужто, думаю, Ванька подъехал? И впрямь! Слышу, кричит: «Эй, вашбродь!» Офицерик мой из окошка высунулся и строго: «Чего тебе?» А Ванька на повозке смердящей скалится. «Позови, — говорит, — вашбродь, девку мою, Машку. Пусть водицы испить принесет. Жарко!» Ой, господи! Стыдоба-то, стыдобушка какая! Сраму-то, сраму. С той поры офицерик мой не показывался. Как в воду канул. Ванька Черный сватался ко мне, да я ему отказала, от ворот поворот дала. Видеть его, «золоторотика», не могла, фибрами презирала. Глазелки бы ему, бесстыжему, выцарапала.
Вскоре после теткиного рассказа о «золоторотиках» Петька с Коськой встретили возле кинотеатра деда Сашу. И не сразу узнали его. Был он в новом светлом костюме, в соломенной шляпе и совсем еще не старый. Под руку с ним шли две стройные девушки с толстыми косами, наверное, дочери, а может быть, внучки. Мальчишки пялили на деда Сашу глаза, пораженные новым его обличьем. Коська шевелил ноздрями, принюхивался. Петька тоже понюхал, но ничего такого не уловил. Дед Саша узнал их, усмехнулся, подмигнул. На его морщинистом лице и появилось тогда это выражение: «А вы как думали?! И мы не хуже вас!»
Короткий путь от дома до школы рука в руке с трезвым отцом запомнился Петьке на всю жизнь. Он не только не стыдился отца в эти минуты, он гордился им: сильным, важным, который не боится драться против всех Коськиных гостей.
Петька старался повернуть тяжелую руку отца так, чтобы знакомые могли видеть на ней выколотые якоря и голубые волны. Ведь его отец был раньше балтийским матросом и плавал на корабле.
Школа встретила Петьку с отцом барабанным боем, разноголосым гамом, красными галстуками.
— На линейку становись! — кричал толстый дядька, тоже в красном галстуке, и бегал вдоль забора, размахивая руками.
Петька издали узнал учительницу, обрадовался и, вырвав руку из ладони отца, бросился к ней.
— Тетя Лена, здравствуй! Вот и я…
— Здравствуй! — сказала учительница строго. — Становись сюда.
Она наклонилась к Петьке, коснулась теплыми губами его уха, прошептала:
— Зови меня Еленой Викторовной, и на «вы». Хорошо?
— Ладно, — согласился Петька, но про себя обиделся. Учительница не очень-то обрадовалась его приходу.
Линейку выстраивали долго. Петька ревниво косился на учительницу, которая улыбалась и говорила что-то мальчишкам, дулся, праздничное настроение его пропало.
Отец, скрестив руки на груди, наблюдал за Петькой из толпы родителей и высился над всеми, как памятник.
Рядом с Петькой стояла девочка с громадным красавцем букетом. Цветы мешали Петьке, елозили у него по шее, лезли в глаза, мешая наблюдать за учительницей.
— Чего веником колешься! — буркнул Петька и отодвинул букет в сторону.
— Ты почему без цветов? — спросила девочка.
— Вот еще… Зачем… — скривился Петька.
— Учительнице подарить.
Совсем рядом увидел Петька глаза девочки. Они были большие, влажные и словно слепленные из мелких зеленых стекляшек. Он хотел возразить девочке, но не нашелся что сказать и промолчал.
Девочка развязала букет, распотрошила его, протянула половину Петьке.
— Возьми. Бери, бери, у нас дома много цветов.
Петька вдруг застеснялся, размяк и взял букет.
— Ай, ай, внученька, жадобная ты моя! — запричитал кто-то сзади. — Чевоть это ты с цветочками сотворила-сделала!
Петька оглянулся. Прихрамывая, к ним спешил высокий одноглазый старик с бородой. Он подошел к Петьке, впился костлявыми пальцами в его плечо, зашептал ласково, со злобинкой:
— Эвон мальчонко-то какой слюбный! Возроти Юлечке цветочки, возроти, жалобный…
Одной рукой старик поглаживал Петьку по голове, другой выкручивал букет. От старика пахло табаком и гнилыми зубами.
— Ты мне давал цветы? — спросил Петька громко. — Давал?
Старик воровато зыркнул по сторонам недобрым красноватым глазом и зашипел:
— Ах лихостина! Тля! Возроти, говорю! — и так дернул букет, что едва не вывернул Петьке плечо.
