Озеро Зеленое хотя и небольшим было, зато глубина в иных местах пятнадцати метров достигала. В двенадцатиболтовом снаряжении работать мне еще не доводилось, а в легководолазном глубже пяти метров прежде не спускался. А тут сразу пятнадцать метров! За эти дни подводной работы я в характере своем новую черту открыл: самокритичность. Совершенно искренне признал, что Николай почти во всех отношениях меня превосходит (кроме, конечно, внешнего вида). Чтобы иметь представление о работе нашей, необходимо хотя бы раз на дно опуститься. Не на пляжное речное дно, что возле пионерского лагеря, а в такое вот пятнадцатиметровое болото. Под ногами ил сплошной, видимость нулевая, а кого ищешь? Мертвяка! Поначалу я себе скидку на неопытность делал. На илистом дне работать — что в бильярд без практики играть, никакой результативности. Воздух в скафандре держать так приходится, чтобы плавучесть почти нулевой была, по дну двигаешься как по снегу глубокому, рыхлому. Чуть зазевался, клапан травящий посильнее нажал, сразу в ил по самый иллюминатор проваливаешься. Кричишь в микрофон: «Больше воздуха, мужики!» А у Федота с Василием и так спины в мыле, помпа как конь загнанный дышит на плоту. Начнет воздух скафандр раздувать, из ила вытаскивать, опять же не зевай с травящим клапаном! Иначе наверх выбросит как пробку. А что значит выброс на поверхность с пятнадцати метров? Азот, который в крови вашей под давлением воды растворился, мгновенно в пузырьки превратится и капилляры закупорит. И тогда «кессонка» вам обеспечена. При легкой степени болезни чесаться будете, а при тяжелой и паралич разбить может. О баротравме, обжиме и прочих водолазных болезнях, по которым я Ване Скрипкину, помню, экзамен дважды сдавал, уже и не вспоминаю. Все это видениями нехорошими в голове мельтешит, и двигаетесь вы по илистому дну, как циркач на проволоке. Неожиданно нижний брас грузов нагрудных у вас ослаб, шлем с манишкой куда-то вверх ушел, и до травящего клапана головой вам уже не дотянуться. Воздух шипит, скафандр раздувается угрожающе (Федот с Василием наверху вовсю стараются), вот-вот плашмя положит вас, как куклу надувную резиновую. Хватаетесь вы судорожно руками за шлем, натягиваете его, как кастрюлю, себе на голову и достаете-таки затылком травящий клапан. В это время ноги ваши вырываются из ила, и вы в невесомости. Не понять сразу: то ли наверх уже летите, то ли возле дна еще брыкаетесь. Жмете травящий изо всех сил, пытаясь вертикальное положение удержать. Не дай бог, воздух излишний кверху ногами перевернет, это так худо, что и думать про то не хочется. Да так увлеклись клапаном, что весь воздух из скафандра стравили, вода грудь сжала — не продохнуть. Вновь в ил воткнулись, и в этот самый момент лица вашего вдруг скользкая рука утопленника коснулась. По спине мурашки веером, кожу на затылке холод в узел стягивает, но пересиливаете себя, ощупываете находку. Нет, не утопленник, коряга…
Работали мы с Николаем под водой попеременно по два часа. В первый день я из-под воды выходил, раздевался и замертво валился на бревна плота. Минут через пятнадцать только в себя приходил, принимались с Максимычем Николая под воду снаряжать. Николай на дне Зеленого работал почти так же, как возле пионерского пляжа. Поисковая водолазная работа с поверхности хорошо просматривается по пузырям стравливаемого воздуха. Николай свой квадрат пузырями так разрисует — метра поверхности спокойной нет. И скорость поиска у него раза в три больше моей. Максимыч к тому же все глубинные места Николаю определял, а меня глубже чем на десять метров не пускал. Когда появлялся напарник мой на поверхности, у него лишь лысина от пота слегка поблескивала, я же выходил наверх с головы до ног мокрый, пот в калошах хлюпал. Грузин-отец, спасибо ему, силы наши физические тем поддерживал, что каждый день барана в деревне покупал, резал, а парнишка его на костре шашлыки готовил. Не то от работы такой с колхозного молока и картошки мы быстро бы ноги протянули. Сам же отец погибшего за все шесть дней ни разу к еде не притронулся, только чай иногда горячий пил. Почернел весь, высох, одни глаза и нос на лице. В избе никогда не ночевал, на улице спал, на дереве поваленном. Дерево это старое когда-то в озеро рухнуло, а корнями вздыбленными за берег еще держалось. Грузин-отец в бурку черную завернется, на дерево приляжет — головой на корни, и так до утра. Иногда и целый день так пролежит, вечером только подойдет к костру чай пить. Почти не разговаривал ни с кем и в работу нашу носа не совал. Только зыркнет иногда просяще глазами выпуклыми, да так выразительно, что словно слышишь его тихое: «Найди сына, дорогой…»
