Командировка на озеро Зеленое сблизила меня наконец-то с товарищами, как говорится, по труду. С Николаем же почти сдружился. Немалую роль в сближении этом самокритичность моя сыграла, о которой упоминал. Поднялся я как-то на поверхность после двухчасовых подводных трюков, уцепился за поручни самодельного трапа, а взобраться на плот сил уже нет. Не оторвать калош от ступенек, словно они к ним приварены. Напарник мой, стыдно повторять, в три раза больший объем работы выполняет и поднимается по трапу без видимых усилий, как неторопливый пожарник по лестнице. Разденется он до трусов — смотреть не на что, одни кости, кожей обтянутые. А у меня грудь, шея, бицепсы — сам на себя иногда в зеркале любуюсь. И вот поди же ты… Стою я на трапе, уткнувшись носом в стекло иллюминатора, отплевываясь от пота, Максимыч с меня шлем снял.
— Уморился, — говорю, — мужики, до невозможности. Видать, натура моя создана не для водолазного дела.
— Ты это зря, — Максимыч успокаивает, — для первого раза в двенадцатиболтовом вполне прилично шевелишься.
— Глубины боюсь, — признался я, — и вообще… Тошнит даже.
— Такое бывает, особенно когда долго в темноте мертвеца ищешь, — Николай меня тоже подбадривает, — психологической перегрузкой называется. У нас в учебном отряде при нулевой видимости новичков под воду даже не пускали.
— Психологическая само собой, — соглашаюсь, — а мне ног не поднять.
— Не суетись на дне, — Максимыч советует, — и не гонись за Колькой. Он три года на Севере в аварийно-спасательном отделении протрубил, у него от командующего именные часы.
— У Байрамова часы, — поправил Николай, усмехнувшись. — Ты, Андрей, наверное, ил как глину ногами месишь. На это никаких сил не хватит. Работай, главное, травящим, чтобы воздух тебе ноги из ила вытаскивал. Держи воздух так, чтобы полулежать грудью на воде мог, как на подушке. И не дергайся резко…
Вечером, у костра, когда накормил нас Гога шашлыками до отвала, я спросил у Николая:
— У тебя правда в Москве книжка выходит?
— Да, небольшой сборник.
— И что… так просто? Взял и написал? И напечатали?
— Нет, не просто. С пятого класса стихи пишу.
— И часто?
— Что часто? — не понял Николай.
— Сочиняешь стихи.
— Каждый день, — Николай словно бы удивился моему вопросу.
— Сегодня тоже?
— Написал одно утром.
— Прочитай.
Николай не ответил, лежал возле костра на ватнике, помешивал угли палкой. Федот с Василием ушли уже в деревню спать; Максимыч сидел поодаль на чурбаке, ковырял зубы щепкой, осоловело щурился на огонь. Гога, заварив чай, побежал с чайником по тропинке вниз, к озеру. Черная бурка его отца виднелась на берегу.
— Прочитай, — вновь попросил я.
— Ладно, слушай, — Николай откинулся от костра на спину, заложил руки за голову, — четыре строчки всего:
— Да, пожалуй, пора, — проговорил Максимыч, поднимаясь с чурбака, — завтра подъем сделаем на час позже. Не высыпаюсь что-то.
— И вчера написал? — спросил я.
— Вчера вот эти:
— Пошли что ли? — пригласил Максимыч.
— Иди, Максимыч, мы скоро, — отозвался Николай. — Полежим еще чуток.
— Будете уходить, смолья в костер подкиньте, — посоветовал Максимыч, натягивая дождевик. — Ночь сегодня прохладная, может Шота Георгиевич у костра спать надумает.
Максимыч ушел, мы остались с Николаем возле огня одни.
Ночь надвигалась и впрямь холодная. Закатную светлынь затянуло тучами, над озером заходили рваные кучи тумана. Ветер задувал порывами, повизгивал, в деревне лаяли собаки. Я придвинулся к огню, но дым от костра метался из стороны в сторону, не давал дышать.
— Невеселые у тебя стихи, Николай.
— Почему они должны быть веселыми?
— Тоже верно… Никогда не читал стихов, даже в школе. Зачем люди пишут их, что в них находят?
— Ну, это равносильно спросить: зачем человек на земле живет?
— А зачем?
— Не знаю. Только не затем, наверное, чтобы пакость творить и уничтожать себе подобных. Большего тебе на этот вопрос ни один мудрец не ответит.
— Я вот тоже хочу попробовать… писать. Не стихи, правда, а прозу. Как думаешь?
— Пиши. Кто тебе не дает? Не боги горшки обжигают.
— Зачем?
— Что зачем?
— Зачем мне писать?
— Тебе виднее.
— Писать намылился, а зачем — не знаю.
— Ты подумай хорошенько…
— Ну, если честно: для Ксюши…
