Когда пришло время переселяться со старой квартиры в новый дом, Василию Максимовичу пришлось туго. Отдельную квартиру ему не давали, а с подселением, зная буйный его нрав, никто с ним жить не соглашался. Наконец, после долгих, шумных и муторных переговоров с жилищным отделом, согласился Василий Максимович на дом престарелых. Собрал в чемоданчик немудреные свои пожитки и ушел, не попрощавшись ни с кем, даже с Прасковьей Даниловной. А Прасковья Даниловна в новой тихой квартире часто вспоминала Василия Максимовича. Она даже собиралась съездить в «приютный дом» навестить его, но так и не съездила, не собралась…
Без мамы квартира звенела пустотой. Елена Александровна, сгорбясь, долго сидела на стуле, бездумно глядя на телевизор, прикрытый белой кружевной скатертью.
Слез не было, выплакала за прошедшую ночь, которую впервые в жизни провела одна, без мамы. Теперь ей необходимо было выполнить перед матерью последний дочерний долг — похоронить.
Вспомнив о похоронах, Елена Александровна машинально потерла ладонями опухшее лицо, потом открыла сумочку и пересчитала деньги. Их было ровно пятьдесят рублей. На эти деньги они с мамой рассчитывали прожить до конца месяца и, если не возникнут непредвиденные расходы, сэкономить на очередной взнос за телевизор.
«Цветов нужно купить побольше и венок», — подумала Елена Александровна и стала зачем-то поправлять на телевизоре кружевную скатерть.
Сейчас для нее самым трудным делом были хлопоты по оформлению смерти матери и по устройству похорон. Никогда прежде не приходилось ей вникать в эти вопросы детально. Необходимо было куда-то идти за справкой, искать людей, которые выкопают могилу, заказать машину, гроб…
«Какой размер гроба нужен маме?» — неожиданно подумала Елена Александровна, и вдруг эта мысль показалась ей до ужаса дикой. Солнечное пятно на полу комнаты стало темнеть, удаляться, Елена Александровна сжала ладонями виски и затихла, замерла, вздрагивая от каждого звука, шороха за дверью. Впервые в жизни дверь ее квартиры была открытой, она не заперла ее даже на ночь, забыла.
Только одного желала сейчас Елена Александровна: чтобы к ней в дом вошли люди и освободили ее от мелких и липких, словно густая мокрая паутина, похоронных забот, которые не давали ей остаться наедине с горем, наедине с мамой.
Шаги за дверью стучали мимо.
Анатолий Иванович вошел в кабинет в прекрасном расположении духа, и это несмотря на то, что вчера вечером анонимщик, вернее, анонимщица вновь звонила его жене и с безобразной откровенностью намекала на любовную связь директора заготконторы с главбухом Сергиенко. Анатолий Иванович не сомневался, что к звонку этому приложила руку заведующая отделом кадров и председатель месткома Мария Никитична Обухова, которая давно и методично (Анатолий Иванович знал это доподлинно) фиксировала все его морально-производственные промашки. Анатолий Иванович снисходительно и грустно улыбнулся, он не испытывал к Марии Никитичне никаких недобрых чувств. Закурив, Анатолий Иванович сложил розовые губы трубочкой, стрельнул в потолок колечком дыма и неторопливо прошелся по кабинету.
Возле тумбочки, на которой стоял графин с водой, директор остановился. Приподнял стеклянную пробку с горлышка графина и, наклонившись, нюхнул. Так и есть, спирт!
Выпрямившись, Анатолий Иванович нахмурился. Кто это может быть? Не иначе совхоз «Партизан», у него только центральное отделение задолжало заготконторе две тысячи картофельных ящиков, не считая капустную клетку и яблочные. Но откуда управляющий отделением Антонов достает спирт? У «Партизана» спирта сроду, не бывало. Может быть, «Светлый путь»? У директора «Светлого пути» зять работает на химзаводе, однако они вроде бы ничего не должны конторе?
Досадуя, что не может быстро и точно определить происхождение спирта в графине, директор нажал кнопку звонка.
Дверь в розовом стеганом дерматине приоткрылась, и в щель просунулось остроносое личико секретаря-машинистки Пахомовой.
— Откуда? — коротко, с заметной брезгливостью в голосе, спросил Анатолий Иванович.
— Совхоз «Вперед», — так же коротко ответила секретарша.
— «Вперед»? Этому-то чего надо?
— Редьку сдать, Анатолий Иванович. У нас с ними договор на тридцать тонн заключен, а они пятьдесят хотят сдать.
— Гидролизный? — с еще большей брезгливостью спросил директор.
— Не знаю я. Сказали чистый, медицинский.
— Ну хорошо… Там видно будет, — неопределенно произнес Анатолий Иванович.
— Так принимать сверхдоговорную редьку у «Впереда», Анатолий Иванович?
— А почему нет? — искренне удивился директор. — Место у нас в хранилище есть, а труженикам полей честь и хвала за сверхплановую редьку! — с едва заметным пафосом заключил он. — Что же касается этого, — Анатолий Иванович кивнул головой на графин, — не выливать же?
