Мои слова улетели в пустоту. Микроб потерял способность мыслить разумно. Он начал неистово размахивать финкой. Притом, надо отметить, получалось у него достаточно ловко — такие кружева крутил.
Нож — вещь серьезная. Пока достану пистолет из подмышечной кобуры, пока сделаю предупредительный выстрел — без него никак. За это время Микроб или прорвется, или попытается нанизать меня на лезвие. Он хоть и чахоточный с виду, но резкий.
Я шагнул навстречу противнику. Тот замахал ножом еще сильнее. Я подался немного в сторону, повернул голову и крикнул:
— Стреляй в него!
Микроб автоматически вслед за мной повернул голову направо.
Тут я и ринулся вперед. Саданул ногой в его коленную чашечку. Кажется, что-то ему сломал.
Микроб рухнул как подкошенный, выпустив финку и схватившись за ногу. Дико взвыл — как волк, лапа которого угодила в капкан.
Я нагнулся, подобрал финку. И осведомился:
— Идти можешь?
— Ногу сломал, мусор! Я прокурору напишу! — захныкал он.
— О как. Как на опера бросаться — так в своем праве. А как ножку отдавили — так к прокурору. Западло это для урки — прокурору жаловаться!
— А я напишу, — снова хмыкнул Микроб. — Слома-а-ал!!!
— Я вам пишу, чего же боле. Что, Микроб, никак прокурор — твой сердечный друг?
Он посмотрел на меня диковатым взором.
— Эх, ты еще не знаешь, на что напросился, — вздохнул я участливо…
Наконец подоспели местные оперативники. И этого чахоточного придурка пришлось тащить на руках, как римского патриция. Слава богу, не нам, а его подопечным гопникам…
Купив газету «Правда» в киоске «Союзпечати», я развернул ее. Это вошло в привычку — читать на ходу. Время экономится, которого постоянно так не хватает.
Что там у нас. Культурные мероприятия, посвященные двадцатилетию смерти гордости советской поэзии Маяковского… Шахтеры Кузбасса в соревновании против шахтеров Донбасса… Европа в экономической удавке плана Маршалла… Во многих странах развертывается кампания прогрессивной общественности по сбору подписей под воззванием о запрещении атомного оружия и об объявлении военными преступниками правительства, которое первым сбросит ядерную бомбу…
Свернув газету, засунул ее в карман пиджака. Потом дочитаем. Сейчас меня ждет важный разговор. В тюремной больничке — которая уже передо мной.
На входе я предъявил удостоверение. Прошел спецчасть, где уже лежало разрешение следователя на мои встречи с обвиняемым, и отправился на свидание с Микробом.
Церемониться с ним не стали. Прокурорский следователь тут же возбудил дело, предъявил обвинение за нападение на сотрудника МУРа, коим я числился в документах прикрытия. И теперь этот мелкий негодяй в гипсе валялся на больничной койке по соседству с такими же антиобщественными личностями.
Увечных сокамерников Микроба, кого на костылях, кого в гипсе, я выпер из палаты с решетками на окнах. После чего приступил к задушевному разговору.
— Не виноват я! — тут же с вызовом начал хорохориться Микроб, даже не выслушав, что от него хотят. — Все грязный поклеп и гнусная провокация!
— О, как запел, — всплеснул я руками. — И за нож не хватался?
— Не хватался. Когда сотрудник милиции, то есть ты, мне представился, я вытащил нож, чтобы бросить его на землю. В это время сотрудник милиции, то есть ты, превысил власть, беспричинно ударив меня и сломав ногу!
— Ух ты, — даже восхитился я юридически выверенной правильной речи Микроба. — Сам придумал? Или посоветовали добрые люди?
Я выразительно обвел рукой опустевшие койки. Обычно в таких местах находятся ушлые советчики, закончившие свои юридические факультеты в лучших зонах СССР.
Микроб не ответил и, откинувшись на подушке, гордо уставился в потолок, изучая на нем извилистую трещину.
— Ладно, все это лирика, былины и сказки, — махнул я рукой. — Меня интересует, куда ты вещички потерпевшего дел.
— Какого потерпевшего? — буркнул Микроб. Похоже, потерпевших у него было много.
— Ну которого вы срисовали у Базарного переулка. Про остальных жертв пока говорить не будем — там вопрос отдельный. Ну, вспоминай, с портфелем, высокий такой.
— Даже не пойму, о чем вы, гражданин начальник, — равнодушным голосом произнес урка.
— Да ладно тебе ломаться. Твои волчата тебя и вломили. Шел солидный мужчина, никого не трогал. Хотели толпой на него навалиться, выпотрошить, но не стали. Слишком тот серьезно выглядел, в дорогом пальто и шляпе, за такого и пострадать можно. Это не пьянь по переулкам у Завода после зарплаты потрошить.
— Ну тогда какой с меня спрос? — Он приподнялся на кровати и посмотрел на меня с ненавистью. — Никого не трогали — сам же сказал.
— Оно так. Вот только еще говорят, ты в одиночку за ним увязался. Что, хотел показать высший класс мастерства сопливым воспитанникам?
— Не было этого! Пусть в глаза мне скажут!
— Да скажут, за это не беспокойся.
— Никого я на гоп-стоп не брал. Все это провокация. Ножик да, мой, за него отвечу. Но больше года не дадут, да и то… Я же ныне пролетариат, на заводе работаю. Поруки там, поручения.
— Ох, значит, не хочешь по-хорошему… — Я вытащил удостоверение, ткнул ему под нос. — Читай.
