И он, прикрыв глаза, откинулся на спинке кресла и начал монотонно диктовать. Подробные описания примет. Года рождения. Биографии. Такое ощущение, что читал по написанному.
Я только и успевал вносить данные в свой толстый блокнот — такой походный сборник государственных секретов.
Сергей Сергеевич говорил отстраненным голосом и сейчас напоминал разумную машину, как в романе Карела Чапека — их там называли роботами.
И вот он закончил. Опустошил кружку морса. Налил еще. Глотнул. Морс был и правда отменный, из лесных ягод.
— Вижу, утомил вас, — виновато произнес я.
— А, пустое. Бывало хуже.
Помолчав, он добавил:
— Бывало просто очень плохо… Вы не представляете, каково это — остаться без связи с большой землей. Видеть, как абверовское зверье, группа за группой, забрасывается на нашу территорию, и не в силах даже доложить об этом. Понятно, никаких записей, никаких отметок — это неминуемый провал. Остается только память. Память, в которой, как в обширном складском помещении, находится место для всего. Порой на очень дальних полочках. Но я всегда умел доставать информацию и оттуда.
— Это какой же памятью надо обладать.
— Феноменальной. У меня с детства феноменальная память. Я могу достать из нее почти все. Но это стоит больших усилий.
— Сергей Сергеевич, посоветуйте, как их искать. Внешность — это ненадежно.
— А их искали уже. Через связи. Через оставшуюся родню. Даже нелюди тянутся к своим семьям.
— И результат?
— Нет никакого результата.
— Много у них родни?
— Есть. Наши коллеги негласно приглядывали, но сами знаете, какой объем работы у органов госбезопасности по тем же военным преступникам. Не хватит никаких сил.
— Это мне знакомо.
— Как искать? Знаете, старший этой группы — Кутяпа. Судя по всему, это тот самый, что чуть не подорвал вас гранатой… Да знаю я о ваших похождениях, рассказали осведомленные люди… Так вот, в рабочем поселке в Тульской области у него были до войны жена и дочь. Насколько можно судить по его разговорам с сослуживцами, у него с благоверной прямо неземная страсть. Командование это беспокоило. При заброске он вполне мог сорваться и двинуть к зазнобе — бывали такие случаи.
— Ну не двинул же.
— Это еще вопрос. Он прямо терял контроль над собой, когда говорил о ней. Там не только тяга какая-то безумная друг к другу, но и ненормальная ревность. Такое ощущение, что они оба психически больные.
— Отелло рассвирепело.
— Ха, сами придумали?
— На язык подвернулось.
— Так и рожаются афоризмы… Так вот, на моих глазах все было. В свободное время курсанты всегда балагурили, что-то обсуждали. Коллектив специфический. Мужчины, оставшиеся без Родины и семьи, смерть ходит следом, да еще на положении рабов. Поэтому и было такое озлобление, постоянное желание кого-то задеть, сыграть на чужих чувствах, особенно касающихся покинутых домов и родных. Цинизм такой нарочитый. И чаще разговоры к одному сводились — кто из жен с кем гуляет, пока они за великую Германию кровь льют. Ну и по Кутяпе прошлись — мол, если у него такая краля, как он нахваливает, то без мужского внимания не останется и голодать не будет. Тут у него глаза красные стали. Кинулся на обидчика. Шею сжал своими клешнями стальными. Орет: «Убью!» Черт здоровый, оттащить его никто не может. Тут я рукояткой пистолета его охолодил. Сшиб на землю. А потом к себе на разбирательство. Проступок серьезный — драка между курсантами. А сами знаете — система наказаний в отношении рабов в вермахте гибкая была, на усмотрение командира. Можно было положенных по довольствию сигарет лишить, а можно и расстрелять перед строем в торжественной обстановке.
Сергей Сергеевич перевел дыхание. Задумался. Продолжил:
— И вот сидит он напротив меня, такой угрюмый. И долдонит, что его жена для него все. Я решил его чуть-чуть раскачать. Говорю: «А если правда загуляет? Ведь ты и не узнаешь, что изменила. Так и помрешь дураком, которому наставили рога». И пистолет при мне, патрон в патроннике, и свидетель рядом. Думаю, если сейчас бросится, тут же и уложу его. За нападение на офицера и так расстрел положен. Одним перспективным диверсантом меньше будет. А он вдруг успокоился и так свысока, снисходительно, как несмышленышу, мне и говорит: «Оставил за ней присматривать кой-кого. Обо всем узнаю. Если что, приду и убью. И она об этом знает».
— Может, и до сих пор есть кому присмотреть? — спросил я. — Хоть и десять лет прошло, но, по большому счету, это не срок.
— Может быть. Подождите минутку.
Сергей Сергеевич поднялся, прошел в комнату и вернулся с альбомом и карандашом. Опять уселся в кресло, сосредоточенно прищурился. И быстро, мастерски, нарисовал лицо.
— Не фотография, конечно. Но, думаю, узнать можно. Вот такой он, Волк… Чуть попозже соберусь с силами и на остальных попытаюсь портреты сделать. Но только так четко не выйдет — Кутяпа мне в память больше всех запал.
После этого нам оставалось только распрощаться. Вид у Сергея Сергеевича был задумчивый.
Протягивая мне руку, он машинально стянул перчатку. И я увидел, что его пальцы изуродованы страшными шрамами, ногти исковерканы.
