Наш непосредственный контакт с широким миром был связан с современной историей английского народа, с которым нам пришлось познакомиться в те далекие дни. Главным образом с помощью его великой литературы сложились наши представления об этих пришельцах, высадившихся на наших индийских берегах. В те дни преподносимые нам знания не отличались ни обилием, ни разнообразием, и дух научного исследования почти не проявлялся. Итак, вследствие крайней ограниченности своего кругозора просвещенные люди того периода обращались к английскому языку и литературе. Их дни и ночи были заполнены величавой декламацией Берка, длиннейшими изречениями Маколея, спорами по поводу драм Шекспира и поэзии
Байрона или главным образом по поводу великодушного либерализма английской политики 19 столетия.
В то время, несмотря на наши робкие попытки добиться национальной независимости, в душе мы не утеряли веры в великодушие английского народа. Эта вера прочно укрепилась в сознании наших вождей и давала им основание надеяться, что победитель по собственному благоволению укажет побежденному дорогу к свободе. Эта вера основывалась на том, что Англия в тот период давала убежище всем, кто вынужден был бежать от преследований у себя на родине. Политические мученики, пострадавшие за честь своего народа, получали у англичан самый радушный прием. Меня поразило это доказательство либеральной гуманности в характере англичан, и это заставило меня вознести их на пьедестал моего величайшего уважения. Это великодушие, являющееся их национальной чертой, еще не было вытеснено высокомерием империалистов. Примерно в это же время, юношей, я побывал в Англии и имел возможность слушать выступления Джона Брайта в парламенте и за его стенами. Широкий радикальный либерализм этих речей, сметающий все узкие национальные преграды, оставил в моей памяти такой глубокий отпечаток, что какая-то частица его сохранилась и поныне, даже в эти дни жестоких разочарований.
Разумеется, это чувство жалкой зависимости от великодушия наших правителей не могло служить поводом для гордости. Наиболее знаменательной, однако, была та искренность, с которой мы признавали человеческое величие, даже когда оно проявлялось у чужеземца. Самые лучшие и благороднейшие дары человечества не могут быть монополией какого-либо одного народа или отдельной страны; их масштабы не могут быть ограничены, и их нельзя уподоблять сокровищу скупца, зарытому в землю. Вот почему английская литература, питавшая наши мысли в прошлом, даже теперь находит глубокий отклик в тайниках нашей души».
Далее Тагор переходит к индийскому идеалу праведного поведения, предписываемому народными традициями. «Эти освященные временем социальные обычаи, по существу ограниченные, возникли и сохранились на небольшой географической территории, на той полосе земли, которая именуется Брахмаварта и окружена с обеих сторон реками Сарасвати и Дрисадвати. Вот каким образом фарисейский формализм постепенно завладел свободной мыслью и идея «праведного поведения», которую Ману нашел укоренившейся в Брахмаварте, с неизбежностью выродилась в социальную тиранию.
В дни моей ранней юности культурные и образованные слои бенгальцев, вскормленные английскими идеями, были преисполнены чувством протеста против этих окостеневших обычаев общества... Вместо этого застывшего кодекса поведения мы восприняли идеал «цивилизации» в английском понимании этого слова.
В моей семье эта смена идей приветствовалась, хотя бы только вследствие их рациональности и моральной силы, и их влияние ощущалось во всех сферах нашей жизни. Выросший в этой атмосфере, которая к тому же окрашивалась нашим интуитивным влечением к литературе, я, естественно, вознес англичан на трон в своей душе. Так протекали первые этапы моей жизни. Затем наши пути разошлись, и это сопровождалось болезненным чувством разочарования, когда я все больше начинал понимать, с какой легкостью те, кто усвоил высочайшие истины цивилизации, безнаказанно отвергали их, как только это касалось их своекорыстных национальных интересов».
ВЕЛИКОЕ ВОССТАНИЕ 1857 ГОДА. РАСИЗМ
